2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской

Как преодолеть последствия гражданской войны — Радио

2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской

Сегодня мы всё чаще слышим, что гражданская война не окончена.

Наверное, это справедливое высказывание: между сторонами этой войны мир не заключен. Да и не бывает так в гражданских войнах. А как бывает? И что надо сделать, чтобы не было такого тревожного чувства: еще идет гражданская… еще нет примирения, нет согласия.

А хотелось бы. Через 100 лет! Пора уже.

Что же надо сделать, чтобы преодолеть последствия гражданской войны и достичь согласия в обществе, так необходимого для плодотворного созидания будущего страны и народа?

Гости студии «Град Петров» – о том, как закончить гражданскую войну в сердцах и умах.

1. Убрать памятники Ленину

Протоиерей Александр Рябков:
Что у нас происходит: мемориальную доску Колчаку нельзя повесить, а на улице Белы Куна можно жить. Вот я иду на радио мимо Морского корпуса Петра Великого, и там Ленин отметился – где он только не побывал, везде эти доски. А адмиралу Колчаку – нельзя. Что Ленин тут делал? А Колчак здесь учился.

Вот сейчас говорят: если бы Исаакиевский собор передавали Церкви в 1990-е годы – не было бы никаких проблем. Так вот, если бы доску Колчаку тоже вешали в 1990-е годы – и тоже – не было бы никаких проблем.

Вот в чем всё дело! Если бы тогда были бы убраны доски Ленину и повешены доски Колчаку – не было бы сегодня таких протестов против передачи храма – Церкви.

2. Вернуть храмы

Протоиерей Александр Степанов:
Передача храма Церкви – это всегда благое дело и совершенно естественное дело, в котором как раз и выражается восстановление справедливости, которая сто лет назад была так жестоко попрана.

3. Справедливая мемориализация: или и красным, и белым, или – ни тем, ни другим

Протоиерей Александр Дягилев:
Есть опыт стран, которые преодолели раскол общества после гражданской войны. Это Великобритания и Испания. Их способы почти противоположны: одни ставят мемориальные знаки всем сторонам, другие – ни одной из сторон никаких памятников.

Так вот, чтобы гражданская война и у нас закончилась по-настоящему, чтобы ее не разжигали, надо так: принципиально демонтировать все памятники и Колчаку, и Ленину, и Фрунзе, и Тухачевскому, и всем-всем-всем, переименовать все улицы на нейтральные. Либо вариант два: будут стоять памятники и тем, и этим.

И Ленину, и Колчаку, и Деникину, и Врангелю…

4. Назвать зло – злом

Священник Дмитрий Симонов:
Мы задаемся вопросом: произошло ли покаяние после событий 1917 года и последующих? Наверное, нет. Потому что покаяние – по-гречески метанойя – это изменение отношения. Что же нужно сделать? Не быть равнодушными к злу и не бояться называть зло – злом.

5. Кто-то должен сказать «мы сожалеем»

Евгений Водолазкин:
Примирению должен предшествовать разговор, нужно разобраться, что же произошло, и, наконец, должно быть произнесено: «Мы сожалеем».

6. Признать большевизм преступлением

Олег Шевцов, основатель общественного движения «Белое Дело»:
То, что происходит сейчас – это очень важно.

Очень важно, чтобы мы в этом году, в 17-ом, создали различные институты, где бы говорилось о той трагедии, которая случилась с нами в XX веке. Чтобы извлечь из этого уроки.

Чтобы сказать: то, что происходило – это неприемлемо. Большевики уничтожали целые сословия русских людей. Это надо признать преступлением.

7. Найти правильный термин, определяющий события 1917 года

Протоиерей Владимир Сорокин:
Надо сначала определиться, что именно произошло: революция, переворот, бунт, смута – что? Когда мы правильно назовем это событие – это будет шагом к примирению.

8. Изучить опыт Финляндии

Борис Колоницкий:
Надо исследовать опыт других стран. У нас под боком – опыт Финляндии. Там была кровопролитная, очень болезненная для небольшой страны и очень жестокая гражданская война. Последствия ее – невероятно тяжелы. И Финляндия прошла путь преодоления гражданской войны и уже к концу 1930-х годов могла продемонстрировать консолидированность общества.

Что делали финны? Конечно, разница еще и в том, что там победили белые. Но уже в конце 30-х годов, когда понятно было, что есть угроза мировой войны, были предприняты серьезные меры, например, в 30-е годы стали выплачивать пособия не только пострадавшим семьям белых, но и семьям погибших красных. Это дало свои результаты, и мы видим, как маленькая Финляндия выстояла.

9. Нужно апеллировать к лучшим качествам в народе

Кирилл Александров:
Дело в том, что в XX веке не только русский народ пережил революцию с ярко выраженным социальным подтекстом или с претензией на глобальные социальные перемены. Вот два моих любимых примера, причем оба эти примера сопровождались в той или иной степени иностранной интервенцией, так же, как это было и у нас. Это Финляндия и Испания.

Я убежден в том, что в ходе социальных катаклизмов и гражданских войн все-таки позиция народа, нации является определяющей для исхода событий. И тот выбор, который сделали финны и испанцы в XX веке, оказался совершенно другим и привел эти страны к совершенно другому результату к началу XXI века.

Причина, разгадка русской революции лежит в народном состоянии, в народной массе. Петр Бернгардович Струве, тоже один из величайших русских мыслителей и политических деятелей первой четверти XX века, говорил, что большевизм так же народен, как народно сквернословие.

Все выдающиеся русские государственные деятели –Мордвинов, Милютин, Райтерн, Кривошеин, Столыпин – они все пытались обращаться к каким-то лучшим качествам русского человека, к лучшим качествам русского народа. Ленин и Троцкий апеллировали, безусловно, к худшим качествам.

И вот в этом смысле мысль о том, что большевики дали русским людям право на бесчестие, очень и очень, мне кажется, глубока. Я уверен в том, что варварское отношение к дворянской культуре зиждилось совсем не на мести за какие-то старые грехи крепостного права, а на чем-то более глубоком.

10. Нужно больше исторической правды, церковные люди должны больше рассказывать о новомучениках

Священник Дмитрий Симонов:Мне кажется, что правда поможет. Потому что как только начинается искажение истории, тут же начинается мифотворчество, просто губительное, и есть большая опасность увлечения героизмом, иллюзиями, и немало этому способствует идеологизация.

Для большинства людей, которые выросли в Советском Союзе, очень сложно признать, что многие годы говорили, что это так, а этого мы не знали, это от нас скрывали. И всегда людям очень сложно признавать факт того, что мы были неправы. Но Евангелие нас учит честности (и в этом смысл смирения во многом) признаться: мы были здесь неправы.

Или наоборот, мы здесь были правы, но нас не услышали. Для того, чтобы научиться сохранять этот мир, нам нужно научиться понимать, исследовать эти исторические моменты. Вообще, люди очень склонны кидаться в крайности, и крайности всегда губительны.

Только просвещение может помочь, и живой диалог, умение принимать позицию другого, просто понимать, что мир важнее, чем вражда, что мы не сможем на вражде построить никакого будущего, но дать правильную оценку нужно. Нужно поставить диагноз.

Мне кажется примером может быть Германия: после Второй мировой войны нацизму в Германии дали строгую оценку, переосмысление произошло, были сделаны выводы. Очень интересно посмотреть на опыт США, очень серьезного разделения после гражданской войны в ХIХ веке: Север — Юг.

Мне кажется, периодически возникает путаница Родины и государства.

Когда я, например, критически отзывался о гражданской войне, коллективизации, то я нередко слышал в свой адрес упрек, что я Родину не люблю. Это всегда спутанные понятия, потому что не нужно нивелировать эту разницу между Родиной и государством.

Моя Родина – это моя Родина, а государство, которое в этот момент – это другое, и я могу быть не согласен с этими идеями, которые оно мне предлагает, могу их не разделять, но это не значит, что я не люблю Родину. У нас патриотизм всегда исключительно с государством ассоциируют.

Мне кажется, для Церкви очень важно в этом контексте нести свою миротворческую функцию, но при этом зло называть злом, никогда не бояться, иначе нравственного назидания не получится.

А уметь воспитывать такое рыцарское отношение к оппоненту, не стесняться признавать свою неправоту, свои ошибки, но не доводить эту полемику до абсурда, потому что, если сейчас мы будем тратить силы на такой принцип «давайте не будем об этом, давайте все помиримся, обнимемся»… Для нас, для христиан, для Церкви важно, что вот в такие сложные моменты мы должны помнить слова Христа, которыми Он начинает Нагорную проповедь: вы – соль земли, и если соль потеряет свою силу, то она становится никчемной. Будучи солью земли, мы должны быть такой лакмусовой бумажкой, мы должны сопротивляться злу и не дать этому злу царствовать в мире. Именно поэтому должны даваться какие-то исторические оценки. Тем более, что у нас за плечами сонм Новомучеников и трагичный опыт Русской Православной Церкви в ХХ веке, и он нас должен поддерживать, вдохновлять именно на честность, на правду. Историческую правду, которая, я уверен, поможет настроить диалог. Недавно один мой знакомый священник поделился, что он разговаривал на встрече с представителями культуры, политики, и когда он стал говорить о Новомучениках, многие с интересом и удивлением слушали, а потом в личной беседе признавались ему, что они ничего этого не знали.

11. Всех сосчитать, всех назвать по именам

Протоиерей Владимир Сорокин:
Мне не хватает точности в фактах. Историки даже друг с другом расходятся – сколько священников и мирян было убито? Сколько выслано? Сто лет прошло – пора уже посчитать до одного человека, по именам — каждого знать.

12. Церковь должна формировать «повестку дня»

Священник Василий Селиверстов:
Невылеченность многих болезней, которые мы наблюдали в обществе и в Церкви и где бы то ни было еще, накануне Февраля и накануне 17-го года – вот что меня лично тревожит. Потому что я вижу, что многие события, многие негативные стороны никуда не делись.

Хотя вроде бы такой кровавый период, тяжелейший – все сто лет, не было у нас, наверное, такого времени для нашей страны, и эти все 100 лет не научили нас ни отношению к этим событиям, ни осмыслению их в масштабах страны. Те же новомученники и исповедники Российские: тысячи имен только выявленных, а сколько десятков или сотен даже тысяч не выявленных.

Тем не менее, народного почитания особого мы не наблюдаем. Поминание их имен на службе воспринимается как добавка к той исторической части перечня святых, которая существовала до прошлого столетия.

И у нас может соседствовать какое-то совершенно искаженное восприятие всего исторического процесса, тяга к прославлению палачей, соединенная с абсолютно традиционной церковностью. Хотя, казалось бы, после того, что произошло, оценка этих событий просто напрашивается.

Конечно, здесь должны быть лидеры мнений, в первую очередь, государство, и не в лице только чиновников, а деятелей культуры, образования. Понятно, что если не предлагать эти темы, то спонтанный интерес, действительно, не возникнет. Мы оказываемся все равно заложниками «повестки дня», и эту повестку дня надо формировать, и Церковь ее должна формировать тоже.

13. Назвать по именам не только жертв, но и палачей

Протоиерей Александр Степанов:
Но памятники лидерам, которые заварили всю эту страшную кашу в России, которые вели и направляли, те, кто подписывали расстрельные списки, те, кто сами принимали участие в этом – вот кому памятников быть не должно! Они, несомненно, являются преступниками, но это – в моем понимании, в понимании наших коллег на радио и еще какого-то количества людей, а для страны в целом – это не так. У нас не было никаких Нюренбергских процессов, не было никакого судебного разбирательства того, что происходило в то время. У нас произошли реабилитации некоторых людей: признали, что они были невинно осуждены. А те, кто их осуждал, кто их расстреливал? Нужно назвать эти имена, и не просто назвать, а должен пройти процесс, и они должны быть объявлены преступниками против человечества, на государственном уровне.

14. Не принуждать уживаться вместе двум противоположным идеологиям

Даниил Петров:
Первое, что надо делать: обращать внимание, что есть такое противоречие в нашей с вами современной жизни, противоречие, унаследованное от советского периода. Второе: не торопясь, постепенно, холодно, без горячности устранять эти противоречия.

Владимир Михайлович Лавров, который является заместителем директора института Российской истории академии наук, эту проблему еще иначе описал.

Он сказал, что на самом деле гражданская война, которая терзала Россию после Октябрьского переворота, – она до сих пор длится, просто прекратилась горячая стадия этой гражданской войны, но осталась латентная, холодная стадия этой войны, когда у нас в обществе пытаются ужиться две совершенно две противоречащие друг другу идеологии.

Одна идеология, которая позволяет себе прославлять террористов и убийц, авторов репрессий; и другая идеология, которая это совершенно исключает. Важно видеть это противоречие, и топонимика для меня, в первую очередь, конечно же не самый главный вопрос государственного управления сегодня.

Но это лакмусовая бумажка, прекрасный показатель, насколько все в порядке в нашем обществе или нет, потому что до тех пор, пока уважаемые граждане России не определятся, куда ж нам плыть, как говорил Александр Сергеевич Пушкин… Плыть ли нам, в кавычках, в светлое коммунистическое будущее, как нам советовали 70 лет, либо строить государство на неких иных принципах.

Возможно, на тех нравственных принципах, на которых базировалась Россия тысячу лет до того, как пришли к власти большевики. Вот до тех пор, пока эта дилемма не будет разрешена, у нас будут возникать многие проблемы, в том числе террористические акты в метро, аэропортах и на других объектах. Поверьте, между этими факторами есть прямая причинно-следственная связь. Она, возможно, не так очевидна для простого гражданина – связь между текущими проблемами государства, скажем, и идеологической основой существования государства. Но, только поняв эту связь, можно эти проблемы преодолеть.

15. Перестать «экономить силы» народа тем, чтобы обвинять в трагедиях кого-то другого

Марина Михайлова:
Другой такой нации, которая бы так страдала от самой себя, просто нет. Евреи – им понятно кто враг – фашизм, или прощеный враг, или еще что-то, в общем, там понятно: вот мы, вот они.

А у нас-то кто против кого? То есть мы ни на минуту не можем представить себе врага, потому что получается, что мой враг – это мой брат, это я, в конечном счете.

Из-за того, что мы находимся в такой жуткой ситуации, – когда мы не в состоянии расставить никакие нравственные оценки, мы не в состоянии понять, что с нами происходило, – у нас происходит какое-то скукоживание и такое вот закрючивание нашего жизненного организма.

То есть, мне кажется, что русский человек – он так боится, что опять чего-то на него свалится, что он всячески экономит силы, и из-за этого этих сил у него становится еще меньше. Так вот, до тех пор, пока мы не научимся расходовать свои силы на что-то внешнее, их будет становиться все меньше и меньше.

16. Быть оптимистом

Супруги Лодыженские (Париж):Мы чувствуем, конечно, что вся аристократия уехала. И это чувствуется даже на лицах и фамилиях. У нас в эмиграции – там, не знаю: Лопухины, Оболенские. И, в общем, мы чувствуем, что в России все эти фамилии больше не существуют. Вот это нас огорчает.

Конечно, трудности большие. И вот Черчилль говорил, кто такой пессимист, кто такой оптимист.

Пессимист – это тот, кто говорит, когда у него трудности: ничего не могу сделать! А оптимист говорит: трудности? – а вот это мне дается много возможностей!

Так что я очень прошу вас: будьте оптимистами.

17. Отказаться от идеологем в исторических подходах и выработать общественное согласие в оценке важнейших событий

Жорж Нива (Париж):
Историческая память англичанина, француза и венгра – разная. Мы добились некоторой общей исторической памяти с немцами. Это была длинная работа комиссии историков, с тем, чтобы учебники, которые рассказывают, скажем, о Первой и Второй Мировых войнах, были идентичны во Франции и в Германии.

Мы исходим из очень противоположных позиций, но, раз мы хотим создавать какую-то Европу, не стирая, конечно, историю, вот, это самое трудное, – не надо стирать ни одного слова из этой истории, ни одного факта! Но, чтобы речь о них была бы параллельна, а, если можно, идентична, скажем, в школе во Франции и в школе в Германии.

Этого мы добились с Германией, по-моему, это в России недостаточно учтено, это великий результат! Это примирение в глубине, в глубине! Младшее поколение совершенно по-другому смотрит.

Тут им дают довольно много исторических фактов…Так что у нас есть, конечно, довольно острая проблема нашей исторической памяти, и она очень отличается от российской, где, как я вижу, наоборот, бывают слишком узкие националистические взгляды на свою память. Разрыв памяти, который случился во Франции – момент революции. Все, что было до – это кануло, это стало культурой.

Это Версальский дворец, да. Но, как он создавался, и что без Людовика XIV его не было бы, об этом не думают. Большевистская революция, как мне кажется, не сыграла такую роль полного разрыва, теперь.

Потому, что все берется обратно, все впитывается: до семнадцатого года, советский период и постсоветский период, как будто это одна великая эпопея нашей страны, где были враги, и они резали друг друга, но все это «наше». … В России сейчас есть замечательные издания документов, а что касается синтетических работ, то они обычно грешат слишком навязчивыми идеологемами, я бы сказал. Какая бы ни была эта идеологема. … Я открыл для себя, что очень трудно синтетически мыслить.

18. Возродить Россию может только Бог – если увидит наши слезы покаяния

Протоиерей Александр Рябков:Под водой Рыбинского водохранилища остались могилы моих предков. Хотя это мои предки, для меня это люди как будто из другого мира.

Потому что когда я поминаю их имена на литургии или на панихиде – это даже какие-то имена другие: Агриппина, Терентий, Лаврентий, Прокофий, Порфирий, Феофилакт, Хрисанф, Матвей… Я молюсь за них и представляю, что они там – там, где эти три монастыря были, Дорофеева пустынь, Афанасьевский монастырь в Мологе, Леушинский монастырь, вот эти села, родная деревня моего деда, Зуевское село, где его крестили, Девшино, Успенский храм, где крестили мою бабушку, в селе с чудесным названием Княжий городок. И вот, сегодня мы уже говорили про отношение к людям… так дело все в том, что нарушено не только отношение к природе, но отношение к людям. Ради каких-то очень проходящих, сиюминутных целей – не ценились люди. … В Россию как будто выстрелили. И вот эта дыра – она никуда не денется, она останется, и с этим надо жить, эта рана будет нам напоминать всегда о нашей истории. Мы говорим и о Белом Движении, и о Русском Зарубежье… Но ведь было не только изгнание людей, которые вынуждены были уехать – дворяне, аристократы, философы, ученые, у нас была еще и коллективизация.Пребывая в своей стране – мы как будто в изгнании. Потому что страну поменяли, ее просто отняли. Это действительно потерянная родина, дорогая родина. Родина, которую невозможно воскресить никак. И вот сегодня мы думаем, что нам делать с мигрантами. А нас мало. Так то, что нас мало – это предмет для покаяния. Мы не берегли себя, не берегли свою Родину.

И что нужно делать? Нужно как на реках Вавилонских – сидеть и плакать покаянными слезами, тогда этот покаянный плачь, этот стон, это стенание, это сетование может быть услышано Богом и тогда снова сможет Россия возродиться.

19. Один из положительных признаков – когда люди снова захотят работать на земле

Марина Михайлова:
Была песенка социалистических времен: «Мы кузнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи…» И дальше всякие звенящие оптимистические слова. Так что это за кузня таинственная у Блока? Это место, куда люди тащат плуги, другие орудия труда, потому что хлеб сеять мы больше не будем, работать мы больше не хотим.

Мужики складывают все в страшную бесовскую кузницу, наскоро сложенную, жуткую, откуда дым валит, как из преисподней, и вместо того, чтобы любить свою землю, работать на ней и хлеб растить, они берут вилы и странные страшные мечи и идут куда-то.

Куда они идут? Что делать они будут? Мы знаем: гражданская война идет, и они сейчас на эти вилы – всех, кто не нравится по каким-то причинам, и этими мечами сейчас старый мир мы разрушим… Удивительно, что эти вещи смутные, сновиденные, ни сны, ни явь, Блок пишет в марте 1921 года. Все это так и будет, так и есть.

Русская деревня погибнет. Мы знаем, как прошли все страшные процессы, раскулачивание, уничтожение. Сегодня деревни пустеют, умирают, и никому в голову не приходит, что можно жить в деревне и работать на земле. Сейчас, к счастью, что-то начинает немножечко разворачиваться в другую сторону.

Иногда я говорю со случайными людьми на улице, в разных местах, и слышу иногда замечательные слова. Вот недавно мне один молодой человек сказал: «Я в Петербурге живу только для того, чтобы заработать денег и построить себе дом.

А у нас в деревне можно такой дом прекрасный построить, и за такие деньги маленькие, за какие у вас и комнату жалкую в коммунальной квартире не купишь». Я у него спрашиваю: «А что вы там будете делать?» – «Как – что? Работать буду. У моего отца корова есть, овцы. И у меня будут». Люди начинают понимать, что жить на земле хорошо.

Эта работа тяжелая, конечно, кто бы сказал, что работать в деревне легко? Конечно, это трудно, но эта работа и благодарная, и благодатная, и это жизнь настоящая, это не то же самое, что таскаться по грязному городу и какие-то вещи покупать, а потом перепродавать кому-нибудь.

20. Обратиться к опыту преодоления Русской Смуты в начале 17 века

Протоиерей Александр Степанов:Если говорить об актуальности праздника народного единства (4 ноября), то это – праздник самоорганизации народа. Потому что до этого народ объединялся личностью монарха, а то, что произошло в начале XVII века – это было постепенное обретение собственной идентичности вне зависимости от монарха.

Конечно, в результате монарха избрали, но надо было прийти к какому-то единству, консенсусу? И народ сам пришел к идее, что он соборно может избрать монарха и тем самым заявить, что он желает продолжать существование в единстве на этой территории в государственных организационных формах.

Именно эта самоорганизация народа в форме Собора позволила преодолеть Смутное время, победить внешних врагов, преодолеть свои противоречия, свой эгоизм, частные интересы, и на первый план вышел общий интерес, который и был зафиксирован в выборе новой династии.

Здесь вопрос был не в том, чтобы найти наиболее легитимный вариант, здесь было преодоление смуты внутри сознания людей.

И очень важно то, что идентичность, обретенная страной, была связана самым непосредственным образом с Церковью, и Церковь сыграла ключевую роль в этом преодолении, потому что это был единственный институт, абсолютно всеми признаваемый, как стержень народной жизни. Казанская икона стала символом этого объединения народных сил – и это тоже очень показательно.

Сегодня мы тоже находимся в таком смутноватом состоянии в нашей стране, в плане разобщенности. Слава Богу, что это не выливается в катастрофические формы. У нас нет единых взглядов – какой должна быть страна, какой смысл ее существования, по какому пути надо идти, какие ценности мы признаем, как главные.

Мы не понимаем, кто мы, и зачем мы все собрались на этой одной шестой части суши, и что нас ждет.

Говорятся общие слова: «чтобы всем было хорошо и чтобы не было ничего плохого». Но этого недостаточно чтобы конкретно строить в стране какую-то жизнь. Как должно взаимодействовать государство и общество, что относится к функциям государства, где и чем оно ограничено, а где должно доминировать, у кого какое место, какими регуляторами осуществляется справедливость – здесь нет общих взглядов, а должны были бы быть.

Источник: https://www.grad-petrov.ru/den-za-dnem/okonchanie-grazhdanskoj-vojny/

Очерк о республиканизме

2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской
Неореспубликанизм в своей современной форме берет начало в политических традициях Древнего Рима, мыслителей средневековой Италии, а также англо-саксонских республиканских авторов, таких как Джеймс Мэдисон и Джеймс Гаррингтон. Общая черта этих политических учений заключается в понимании свободы как не-доминирования или положение не бытия-в-воле кого-либо.

Общеизвестно предложенное Исайей Берлином разделение свободы на негативную и позитивную.

По Берлину, негативная свобода состоит в том, что «ни один человек, ни группа людей не вмешиваются в то, что я делаю, и совпадает с пространством, в котором я могу без помех предаваться своим занятиям» [Вироли, 2007], в то время как позитивная свобода «появляется из желания быть хозяином самому себе и участвовать в управлении государством, создании новых законов и норм».

Берлин утверждает, что настоящая свобода — именно негативная, поскольку позитивная ведет к тирании. Однако Берлин делает важное замечание, что негативная свобода соотносится с неограниченной властью государства и может быть дана людям абсолютным правителем, а значит, может являться свободой подданных.

Томас Гоббс, впервые сформулировавший негативный идеал свободы, не видел разницы между положением граждан в республике и тирании: «На башнях города Лукка начертано в наши дни большими буквами слово LIBERTAS, однако никто не может заключить, что человек здесь в большей степени свободен или же избавлен от службы государству, чем в Константинополе.

Свобода одинакова как в монархическом, так и в демократическом государстве». Гоббсовское понимание свободы таково: чем меньше суверен регулирует различные формы деятельности граждан с помощью законов, тем они свободнее. Понимание свободы в республиканской традиции совершенно иное. Это свобода не от законов, а благодаря законам.

В приоритет ставится не свобода от внешних помех (например, законы государства) , а отсутствие доминирования со стороны других граждан или государства. Доминирование в понимании республиканцев — это способность неконтролируемого вмешательства каких-либо лиц в деятельность человека. Доминирование часто встречается в повседневной жизни.

Положение жены, муж которой время от времени применяет к ней физическую силу; положение студента, преподаватель которого выставляет оценки, руководствуясь не реальными знаниями студентов, а личными предпочтениями; Положение работника, который, чтобы не потерять работу, должен угождать своему боссу.

Существует известный способ проверить степень свободы человека в республиканской традиции — человек является свободным в той степени, в которой он может прямо и уверенно смотреть в глаза другим, разделяя тем самым осознание равного гражданского положения.

Важно отметить два аспекта негативной свободы (далее — свобода как невмешательство), которые становятся объектами критики республиканцев. Во-первых, убеждение, что только вмешательство является причиной ограничения свободы.

Возражения республиканцев на этот счет таковы: человек может быть не ограничен в своих желаниях делать то, что ему вздумается, но этот человек не свободен, если он находится под чьей-либо властью, и властвующий может в любой момент нарушить свободу. Представьте себя на месте слуги, чей господин не вмешивается в вашу жизнь.

«Если хозяева или правители добры или слабы, или глупы, или не питают интереса к подавлению, слуги или подданные могут пользоваться свободой делать более или менее то, что им хочется» [Вироли, 2007]. Однако такое положение непрочно. Если господин не вмешивается в жизнь слуг сегодня, это не значит, что он не может сделать этого в будущем.

Жизнь слуги в данном случае определяется термином potestate domini — подчинением власти господина, но не sui juris — полной дееспособности, необходимого положения для свободного человека. Таким образом, даже потенциала вмешательства достаточно, чтобы назвать индивида несвободным или доминируемым.

Другая претензия республиканцев к свободе как невмешательству заключается в том, что республиканская традиция допускает вмешательство, но не на основе произвола, а на основе закона: «Должностное лицо или орган власти, которые вмешиваются в жизнь человека, но при этом вынуждены учитывать его интересы и идеи, не имеют порабощающей власти над тем, кто подвергается воздействию…

Оно [должностное лицо] вмешивается, поскольку действует на основе закона, который всегда носит принудительный характер, но его вмешательство не является произвольным» [Петтит, 1997]. В этом случае важно наличие постоянно функционирующего конституционного порядка, который не позволяет органам власти вмешиваться на основе произвола. Такая логика приводит нас к парадоксу — если преступник наказан в полном соответствии с буквой закона и угодил за решетку, то он остается свободным, оставаясь взаперти. Очевидно, что для гоббсовского понимания свободы такая ситуация неприемлема. Однако, как замечает Петтит, возможно существование такой системы права, которая, наказывая преступников, будет руководствоваться конституционным порядком и избегать доминирования. С другой стороны, существуют авторитарные системы права как в «Левиафане», которые доминируют над индивидами. Республиканская традиция видит огромную разницу между такими системами, в то время как для сторонников свободы как невмешательства принципиальной разницы нет, поскольку источник и характер вмешательства для них не важен.

В связи с этим интересно рассмотреть расхождение взглядов на онтологию welfare state в либертарианской и республиканской традициях.

Либертарианцы воспринимают любое экономическое вторжение, включая принудительное налогообложение, как нарушение свободы индивида. Таким образом, либертарианцы понимают свободу как невмешательство. Либертарианская теория апеллирует к идее благотворительности: социальная поддержка бедных слоев осуществляется добровольными пожертвованиями богатых. Более того, приветствуется снижение налогов для увеличения числа пожертвований. Для республиканцев же вопрос социального государства — это вопрос защиты от доминирования, которое появляется из-за несправедливого распределения ресурсов, недостатка образования и неравенства в доступе к качественной медицине. Таким образом, задача республиканского государства — создание эффективной социальной защиты. Налогообложение не воспринимается как нарушение свободы, поскольку взимание налогов может быть контролируемым государственным вмешательством. Словом, республиканский взгляд на социальное государство различается с либертарианским в трех аспектах. Республиканцы не видят нарушения свободы в широких экономических полномочиях государства. Более того, справедливое распределение ресурсов необходимо для гарантии не-доминирования. И наконец, благотворительность — это неприемлемый инструмент распределения ресурсов, который ставит в зависимость тех граждан, которые вынуждены получать помощь от более обеспеченных. Филип Петтит выделяет несколько черт республиканизма, которые позволяют сказать нам, что республиканизм — это реалистичный политический идеал.

i. Антиморализм. Моралистический подход начинается с убеждения, что мораль — это релевантный критерий для оценивания политического, даже если эта этика чужда рассматриваемому обществу.

Отсюда два вывода: во-первых, мы принимаем некую этическую систему, выводя из нее «идеальную» теорию. Во-вторых, мы должны смотреть на действия политических агентов через призму выведенной «идеальной» теории.

Неореспубликанизм избегает такой риторики. Республиканцы верят, что доминирование — это состояние, которое знакомо большинству людей из их опыта. Поэтому понятие не-доминирования не «сконструировано» философами, а воплощает желаемую форму отношений между людьми. Более того, не-доминирование не является абстрактной политической доктриной, потому что политические институты, нацеленные на борьбу с доминированием, помогают также решить ряд актуальных политических проблем. В частности, борьба с доминированием позволяет улучшить социальное обеспечение граждан: медицину, образование и условия труда. Более подробно мы проанализируем этот аспект неореспубликанской теории в следующей части, где рассмотрим деятельность испанского премьер-министра Сапатеро.

ii. Антидеонтологизм и Антитрансцендентализм. Любая нормативная теория выстраивает ряд критериев для оценки политических действий. Послужить такой оценке может навязанный гражданам свод правил, тем самым ограничивающий их в действиях; таким критерием может быть и общегражданский телос, который задает направление политическому движению.

Теория справедливости Джона Ролза являет собой пример первого подхода. Он исследует способы, согласно которым должны действовать граждане, чтобы построить справедливое общество. Достижение общего блага, таким образом, предполагает общее согласие насчет соблюдения двух принципов справедливости или наличие институтов, обязывающих их соблюдение. Проблема такого подхода заключается в том, что он не предусматривает случая отсутствия общего консенсуса. Ролз ставит знак равенства между тем, что граждане должны делать, и условиями достижения справедливого общества: «Подход Ролза… содержит в себе довольно формальное и грубое упрощение серьезной многосторонней задачи, состоящей в сочетании действия принципов справедливости с реальным поведением людей, что является главным вопросом практического рассуждения об общественной справедливости» [Cен, 2010]. Ведь возможен случай, в котором не все готовы следовать предписанным правилам. В частности, Джеральд Коэн приводит пример богатых, которые не мотивированы приносить пользу своему обществу в соответствии с двумя принципами справедливости. Мы можем осуждать богатых, но что если эта критика неэффективна? Амартия Сен пишет, что основная задача политической философии — это продвижение такого политического идеала, с помощью которого возможно ранжирование неидеальных режимов. Если политическая доктрина не способна давать такую оценку, то она может служить подспорьем для эффективных политических решений и достижения этого идеала. Поэтому Сен критикует Ролза за то, что последний слишком сконцентрирован на описании идеального общества, что не дает нам никакого представления о том, как сравнивать не идеальные режимы. Теория справедливости не позволяет нам определить степень отклонения от идеала существующих политических режимов, поскольку у нас нет методов их сравнения и определения несоответствия идеальному режиму: «Если теория справедливости должна руководить разумным выбором политических программ, стратегий или институтов, тогда выявление типов совершенно справедливого социального устройства не считается ни обязательным, ни достаточным» [Cен, 2010]. Более приемлемым подходом является продвижение общей измеримой ценности, которая помогает определить, насколько то или иное общество отлично от идеального в степени своей справедливости. Таким образом, мы должны удовлетворить два критерия: во-первых, показать как всеобщее не-доминирование будет реализовываться в отсутствии общего консенсуса, во-вторых, показать, каким образом мы будем сравнивать режимы с применением идеала не-доминирования. Республиканизм пытается ответить на оба вопроса. В республиканском обществе граждане защищены от доминирования, имея в своем распоряжении богатый выбор социальных опций. Иными словами, граждане наслаждаются социальной справедливостью. В частности, Петтит думает, что такое понимание социальной справедливости может помочь нам эвристически подойти к проблеме социального неравенства. Можно пойти дальше и предложить создание индекса не-доминирования, подобно индексу Freedom House или коэффициенту Gini. С другой стороны, граждане имеют равные возможности участия в формировании законов, устанавливающих конституционную основу общества. Это то, что определяет демократическую справедливость. Таким образом, если наше мнение идет вразрез с мнением большинства, то это не должно ставить нас в проигрышное положение. Несогласие не должно ставить нас в ситуацию неконтролируемого вмешательства.

iii. Антиутопизм.

Применимая политическая теория должна не только ставить объединяющий идеал перед обществом и снабжать нас инструментарием для оценки наших политических действий, но также и провоцировать общество на преследование достижимых целей посредством создания устойчивых практик и институтов. Таким образом, политическая теория должна уделять особое внимание политическим проектам, которые доступны и реалистичны. Желаемость должна подразумевать доступность.

Более того, республиканский подход подразумевает устойчивые институты. Устойчивый институт — это институт, который остается толерантен к коррупции даже если каждый его участник преследует сугубо личные интересы. Поэтому прочность института определяется его индифферентностью к благу (virtue) участников этого института и, как следствие, непереносимостью коррупции. Республиканская традиция находит свое основание устойчивых институтов в концепте смешанной конституции. Суть действия смешанной конституции заключается в осуществлении контроля за избранными политиками между выборами. Это одна из необходимых черт республиканского правления — о смешанной конституции говорили такие классики республиканской мысли, как Полибий, Макиавелли, Харрингтон и, конечно, Мэдисон в его «Записках федералиста». Несмотря на различия в деталях, все мыслители отводили конституции одну роль — роль защитника существующего режима. Еще Полибий заметил, что без должного конституционного строя монархия эволюционирует в тиранию, аристократия — в олигархию, а демократия — в охлократию. Только смешанная конституция может защитить политические институты от коррупции, а значит от их распада. С помощью системы сдержек и противовесов и постоянного мониторинга со стороны гражданского общества возможны успешная деятельность институтов и недопущение коррумпированных граждан к власти. Петтит выделяет несколько ограничений, которые выдвигает республиканский конституционный строй по отношению к политическим институтам:

1. Следовать установленным законам (Rule-of-law constraint). Необходимо убедиться, что политический институт действует в соответствии с установленными принципами не-доминирования и не отдает предпочтения отдельному лицу или группе.

2. Не нарушать личные права граждан (Private-right constraints).

3. Публичность (Invigilation constraints). Политический институт должен публиковать свои проекты, причины для его реализации и поощрять его обсуждение в гражданской среде.

4. Разделение властей (Separation-of-power constraints).

Необходимость аутсорсинга в сторонние организации при возникновении конфликта интересов в политическом институте (Outsourcing constraints).

5. Использование сторонних политических процедур в случае невозможности консенсуса внутри политического института (Tie-breaking contraints), например, народного референдума.

6. Возможность конституционного изменения путем подавляющего согласия гражданского населения.

Ставя в основу своего политического порядка смешанную конституцию, правительство руководствуется эгалитарным выражением общегражданских интересов, тем самым полагаясь на устойчивые институты. Сам факт того, что республиканизм уделяет особое внимание описанию институтов, помогает преодолеть утопизм, свойственный многим политическим теориям. Например, Джеральд Коэн пишет об абстрактном понятии справедливости, считая, что институциональная ее реализация не должна быть предметом рассуждения философов.

iv. Antivanguardism. Vanguards – это политики, которые управляют государством авторитарно; они обходятся с людьми не как с согражданами, но как со слугами; они говорят с позиции хозяина или учителя, как те, кто якобы обладает большей компетенцией в принятии политических решений.

Давайте определим демократию как равный контроль всех граждан над принятием законов, которым они подчиняются. Что в таком случаем мы скажем об обществе, которое, например, лишило женщин права голоса с помощью демократической процедуры? Этот пример наталкивает на убеждение, что сущность демократии кроется не в равном доступе к участию в принятии законов, но в гарантии этого равного доступа, который обеспечивается конституционным порядком. Поэтому важная составляющая демократии, по мнению республиканцев, заключается в наложении некоторых ограничений на политические действия, на то, как demos пользуется своим kratos.

Источник: https://doxajournal.ru/texts/republic

Книга: Уилл Кимлика. Современная политическая философия

2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской
групп интересов, а не тех основанных на идентичности групп, о которых идут современные дебаты о «плюрализме». О ратных значениях понятия «плюра-ли1м»см.: [Eiscnberg 1995].

■' Список десяти таких благ см.: |Hiller 1998а: II]: ср. [Cooke 2000], который перечисляет пять благ.

«Здесь имеется аиалшня с проблемой, осуждавшейся в главе об утилитаризме определения полетности или благополучия (см. гл. I 9 2).

Как мы видели, утилитаристы признали, что необходимо определять благополучие не просто как удовлетворение ранее вотникших предпочтений, но скорее как удовлетворение предпочтений. Удовлетворение ошибочных, адаптивных или не основанных на информации предпочтений может на самом деле быть вредоносным.

Но тогда истает вопрос о том, как организовать общество так, чтобы обеспечить развитие у людей основанных на полной информации предпочтений о достойной жизни. Ситуация с теориями демократии аналогична этому.

Модель агрегирующей демократии определяет желаемый результат как честное ывешивание млн суммирование (агрегирование) ранее возникших предпочтений индивидов, что бы они ни предпочитали. Но демократическое решение будет более ле гитнмным и более блампвориым.

если политические требования и предпочтения людей основаны на информации, а это, в свою очередь,требует внимания к политическим предпосылкам, делающим возможным для людей формировать и пересматривать свои требования информированным образом. Это. по сути, и ес гь цель делиберативной демократии.

(обратно)

31

ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ

Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской приватности» (см. (Habermas 1996: 78]), поощрить граждан жить в соответствии с требованиями демократического гражданства и проявлять те гражданские добродетели, которые оно подразумевает? Это главный вопрос, занимающий школу мысли, известную как «гражданский республиканизм».

(Термин «республиканизм», конечно, не связан с Республиканской партией в США, но скорее предназначен для того, чтобы вызывать к сознании образы городских республик — классических Афин и Рима или ренессансной Флоренции, которые, как это широко признаётся, успешно поощряли активное и вдохновляемое общественными интересами гражданство.

)

Однако гражданские республиканцы отвечают на вопрос о том, как развивать активное гражданство, очень по-разному. Крайне упрощая, можно сказать, что в сегодняшнем гражданском республиканизме есть

(обратно)

32

Например, у риелторов есть экономические стимулы поддерживать сегрегацию жилья. В любом случае, реформы новых правых, по-видимому, нарушили требования либеральной справедливости. Согласно критикам этих реформ, сокращение социальных выплат, вместо того чтобы снова поставить обездоленных на ноги, привело к росту класса бедных.

Классовое неравенство усугубилось. работающие бедные и безработные были, по сути, лишены голоса, стали неспособны участвовать в социальной и политической жизни страны (см. (Fierlbeck 1991: 579]). Так что даже если рынок и учит гражданской добродетели.

то капитализм laiuez-faire нарушает принцип равных возможностей быть активными гражданами для всех членов общества.

(обратно)

33

Наиболее энергичную защиту лого идеала -отстраненной шкалы- см.: | Levinson 1999).

Как она пишет, -для детей трудно достичь автономии исключительно в рамках нх семей и родных сообществ — или даже в рамках школ, нормы которых основаны на нормах родных сообществ ребенка.

Если мм принимаем требование автономии всерьез, нам необходимо место, отделенное от той среды, в которой растят детей- |Levinson 1999: S8],

(обратно)

34

Как мы внлелн в главе 3. эта связь между социальными правами и национальной интеграцией также была подвергнута атаке с другого направления — справа.

Либертарианцы утверждают, что социальные права на самом деле препятствуют национальной интеграции, создавая ловушки бедности и культуру зависимости, которые усугубляют маргинализацию бедных.

Однако в этой главе я сосредоточу внимание на утверждении, что традиционная модель общих прав гражданства не отражает культурных различий.

(обратно)

35

Полетную типологию см : |l.cvv 1997]. Понятие «мультикультуралиэм» потенциально может цвести в заблуждение, поскольку в некоторых странах (таких как Канада или Лвстрали»1он обычно исполыуется только в отношении адаптации групп иммигрантов, но не других этнокультурных групп, например, австралийских аборигенов.

Напротив, в других странах (таких как Соединенные Штаты) «мультикультуралиэм» часто используется в отношении всех форм «политики идентичности», включая не только этнокультурные группы, но также женщин, гомосексуалистов и лесбиянок, инвалидов и тл.

В этой главе я, однако, использую понятие «мультикультурализм» (и «права меньшинств») только в отношении к требованиям этнокультурных групп.

(обратно)

36

0 сходстве политических взглядов между урожденными американцами и иммигрантами в Северной Америке см.- {Fndere* 1997. Harle* 1993]. О конвергенции политических ценностей между англофонами и франкофонами в Канаде см. ||)юп 1991].

(обратно)

37

В частности. Франция и Греция продолжают сопротивляться любому официальному признанию либо иммигрантского мультикультурализма. либо многонационального федерализма.

Швейцария и Австрия продолжают сопротивляться любым серьезным шагам по интеграции метеков. Но сейчас эти страны — явные исключения из нормы на Запале.

Франция де-факто либерализует свой подход и к автономии для Корсики, и к мультикультуралнзму для иммигрантов.

'' Об юр требований национальных меньшинств в США см.: [O'Brien IVH71.

Учитывая эти вариации и трудные случаи, некоторые теоретики предлагают, чтобы мы отказались от таких категорий как «иммигранты37 и «национальные меньшинства37 и просто рассуждали об этнических группах, находящихся в некоем континууме с различными уровнями сплоченности, мобилизации, концентрации. размеров, исторической укорененности и т.д. См., наир.: [Young 1997

Источник: https://litvek.com/br/413880?p=232

Республиканизм

2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской

«Республиканизм» Филип Петтит

Филип Петтит это такой передний край политической философии, который вдруг и внезапно предложил новое понимание свободы! Самая интересная часть книги изложена в начале, это буквально страниц 200. Тут описывается главная мысль, что свобода это не-доминирование и краткий исторический очерк почему все об этом забыли.

Книга написана очень интересно, автор не просто излагает свою мысль, он сравнивает свою идею свободы с альтернативными представлениями и полемизирует, отвечая на главные нападки со стороны противников.

Почему важно читать подобную литературу? дело в том что политика, по-моему и грубо так, состоит из трёх частей: теоретическое обоснование, дискуссия вокруг этих главных вопросов и практическая часть.

Теория и дискуссия на нашем медиа ландшафте отсутствует в принципе, ну если не считать коммунистов и совкодрочеров на Пикабу)) И вся политика сводится к ремонту дорог и зарплатам врачей. Но как показало время партия, которая предлагает такие чисто практические популистские лозунги разваливается сразу после выборов.

Любой пол. союз после достижения каких-то своих целей исчезает потому что не видит оснований своего существования далее.

Что интересно Петтит предлагает такие основания для всех. Его понимание свободы близко всем современным политическим направлениям.

Общее место в политической философии это предложенное Исайей Берлином разделение свободы на негативную и позитивную. По Берлину, негативная свобода состоит в том, что

«ни один человек, ни группа людей не вмешиваются в то, что я делаю, и совпадает с пространством, в котором я могу без помех предаваться своим занятиям»,

в то время как позитивная свобода «появляется из желания быть хозяином самому себе и участвовать в управлении государством, создании новых законов и норм».

Берлин утверждает, что настоящая свобода — именно негативная, поскольку позитивная ведет к тирании. Однако Берлин делает важное замечание, что негативная свобода соотносится с неограниченной властью государства и может быть дана людям абсолютным правителем, а значит, может являться свободой подданных.

Такое понимание свободы имело свои глубокие последствия в понимании государства, когда государство мыслится как такая структура предоставляющая услуги! хотя если мы обратимся к античной мысли государство там мыслится как общее дело- республика.

С точки зрения этого подхода люди в их коллективном присутствии —господин, а государство—слуга, и поэтому на представителей государства и чиновников следует опираться только в самом крайнем случае, когда это абсолютно необходимо. Всегда предпочтительна непосредственная демократия, осуществляемая через собрание или плебисцит.

В республиканской же традиции, напротив, народ — доверитель, как индивидуальный, так и коллективный, а государство — распорядитель: в частности, народ доверяет государству задачу обеспечения не-произвольного правления.

С точки зрения республиканизма непосредственная демократия часто играет весьма неприглядную роль, поскольку может привести к крайней форме произвола—тирании большинства.

Хотя стоит отметить что есть ещё и третий подход к государству либертарианский

либертарианство может быть отнесено к третьему и отличающемуся от других типу отношений между народом и государством.

Те, кто называет себя либертарианцами, склонны считать народ совокупностью атомизированных индивидов, не имеющей коллективной идентичности, и изображают государство как, в идеале, всего лишь инструмент, помогающий индивидам решать их атомизированные проблемы.

Модель «совокупность индивидов — инструмент, содействующий удовлетворению индивидуальных потребностей» отличается и от модели «господин— слуга», и от модели «доверитель—распорядитель». Тем, кто предпочитает таксономии, учитывающие несколько измерений, понравится деление на популистов, республиканцев/либералов и либертарианцев.

Петтит отмечает, что такая негативная свобода невмешательства не является на самом деле свободой.

Это свобода раба чей добрый господин или просто хорошо к нему относится или по каким- то причинам не замечает его и раб до времени пользуется своей свободой, хотя в любой момент господин может произвольно вмешаться в его дела и сделать с ним что угодно.

Поэтому Петтит предлагает понятие свободы как не-доминирование, когда нет господина и вмешательство его в принципе невозможно. Здесь он любит ссылаться на свой пример из повседневной жизни.

Это недовольство жены, избиваемой мужем, когда ему вздумается, и не несущего за это никакой ответственности. Это недовольство наемного работника, который не смеет пожаловаться на работодателя и уязвим перед любым злоупотреблением с его стороны, как мелким, так и серьезным.

Это недовольство должника, которому приходится зависеть от ростовщика или банковского служащего, чтобы избежать разорения и краха.

И это недовольство того, кто, получая социальную помощь, уязвим перед лицом кассира, по капризу которого дети этого человека могут получить, а могут и не получить талоны на питание.

Современная теория говорит, что индивиды в этих обстоятельствах сохраняют свободу, поскольку не подвергаются активному принуждению или обструкции. Однако независимо от того, избегают они вмешательства или нет, они несомненно испытывают недовольство.

Такие индивиды живут в тени другого, хотя над ними и не занесена ничья рука. Они живут в неизвестности, не зная, что взбредет в голову другому, им надо быть все время начеку и учитывать настроение другого.

Их уязвимость унизительна, они не способны смотреть другому в глаза и даже начинают заискивать, льстить или раболепствовать, лишь бы завоевать его расположение.

Из такой свободы как не-доминирования вытекают интересные состояния когда например в дела личности могут вмешиваться но при этом государство её не-доминирует

Предположим, что другому человеку или другой организации позволено вмешиваться в мои дела, но только на том условии, что вмешательство будет преследовать мои интересы и делать это в соответствии с мнениями, которые я разделяю.

Предположим, что человек способен вмешиваться в случае, если вмешательство выполняет это условие, а в противном случае вмешательство блокируется или подвергается сдерживающим наказаниям.

И, возможно, имеется третья сторона, которая наблюдает за действиями того, кто вмешивается, или же я сам способен оспорить вмешательство.

В таком случае вмешательство нельзя считать доминированием: человек вмешивается в мои дела, но вмешательство не основано на произволе. Этот человек относится ко мне не как господин, а скорее как агент, который имеет доверенность на то, чтобы вести мои дела.

Такая логика приводит нас к парадоксу — если преступник наказан в полном соответствии с буквой закона и угодил за решетку, то он остается свободным, оставаясь взаперти)) как недавно писал Пелевин в Касаниях

– Серьезная предъява, – сказал кто-то из чертей.

– Ему говорят, ну-ка обоснуй. А че обосновывать, отвечает. В чем, по-вашему, заключается уголовное наказание? Как в чем, ему говорят. Лишают свободы. А он отвечает, неправда. Свобода – понятие абстрактное и философское.

Как ее можно лишить, если ее и так ни у кого на этой планете нету. А русское уголовное наказание, напротив, очень конкретное и простое.

Оно по своей природе родственно древнекитайской пытке и заключается в том, что человека надолго запирают в клетку со специально выдрессированными системой садистами и придурками, которые будут много лет издеваться над беднягой под веселым взглядом представителя власти… Поэтому тюремные садисты и придурки – это те же самые госслужащие. Примерно как служебные собаки. То есть чисто суки, что бы они про себя ни думали. Как лагерная овчарка себя понимает, мы ведь тоже не знаем…

Хотя конечно вполне запросто можно представить отличную от отечественной систему наказания которая, наказывая преступников, будет руководствоваться конституционным порядком и избегать доминирования.

Почему же всё таки мы пришли к либеральному понятию свободы как невмешательства и как по дороге потерялось не-доминирование? Ведь не-доминирование понятие совсем классическое, известное ещё из римского права

Ханна Питкин (Pitkin 1988: 534–5). «Римский плебс стремился не к демократии, но к защите, не к публичной власти, но к личной безопасности. Конечно, они желали публичных, институциализированных гарантий такой безопасности. Но libertas… была „пассивной“, „оборонительной“, „преимущественно негативной“».

Это проявляется и в том, что, хотя libertas, или свобода, была эквивалентна по всем признакам civitas, или гражданству (Wirszubski 1968: 3; Crawford 1993: 1), римляне не видели трудностей в признании того, что люди в далеких колониях тоже граждане и могут пользоваться свободой граждан, не имея возможности ать: их называли cives sive sufragio, гражданами без ания

Конечно римская несвобода более наглядна и связана с рабством.

Противоположностью liber, свободного человека, в римском, республиканском словоупотреблении, был servus, раб.

Если раб находился в полном распоряжении господина, то свободный человек обладал прямо противоположным статусом.

Свободный человек не был servus sine domino, рабом без господина, которого мог обидеть кто угодно: liber был по необходимости civis, гражданином, вместе со всем, что из этого следовало в смысле защиты от вмешательства

в дальнейшей истории XVIII в. в поле зрения республиканцев оказалась новая проблема — американские колонии и, в частности, недовольство колонистов налогообложением со стороны правительства, которое они не контролировали.

Вне всякого сомнения, колонисты были людьми, которые жили по милости чужой и потенциально произвольной воли — воли британского парламента.

С точки зрения поборников республиканской традиции, это был народ, пребывавший в цепях рабства, народ несвободный.

Начинается очень острая полемика между республиканцами и тори которые обращаются к Гоббсу

«Свободный человек,—пишет он в „Левиафане“,—тот, кому ничто не препятствует делать желаемое, поскольку он по своим физическим и умственным способностям в состоянии это сделать»

он допускает, что людей можно сделать несвободными и с помощью угроз, а не физического насилия: узы, которые принуждают с помощью угроз, «сделаны так, чтобы они держались благодаря опасности, а не трудности их разрыва».

Таким образом, свобода состоит в отсутствии принуждения: свобода в собственном смысле слова—в отсутствии физического принуждения, свобода в более широком смысле — свобода подданных, как он ее называет,— в отсутствии принуждения посредством угрозы, которая здесь может пониматься в смысле законов! Таким образом выходит что любые граждане любого государства в какой-то степени несвободны.

Вывод состоит в том, что люди обладают свободой только тогда, когда молчат законы; они свободны, только когда закон не вторгается в их жизнь. «Свобода подданных заключается поэтому лишь в тех вещах, которые суверен при регулировании их действий обошел молчанием»

Здесь происходит такая тонкая подмена свободы гражданской на свободу вообще.

Для Гаррингтона свобода в собственном смысле слова есть свобода благодаря законам; это свобода в смысле гражданства, в то время как свобода от законов мало что значит. Мы можем говорить о свободе от законов какого угодно правления, пишет он, но мы можем говорить о свободе благодаря законам только в отношении некоторых государств: по сути дела, только в отношении республик

У Гоббса есть классическая отрывок в котором он сравнивает свободу республики и тирании

«На башнях города Лукка начертано в наши дни большими буквами слово LIBERTAS, однако никто не может заключить, что человек здесь в большей степени свободен или же избавлен от службы государству, чем в Константинополе. Свобода одинакова как в монархическом, так и в демократическом государстве».

Гаррингтон пишет, приводя знаменитую республиканскую формулу, что закон Лукки является «верховенством законов, а не людей». Более конкретно, продолжает он, это закон, «принимаемый каждым частным лицом ни для какой другой цели (за что они должны

благодарить только самих себя), кроме как защиты свободы каждого частного лица, которая посредством этого становится свободой республики»

И тут у республиканизма начинаются проблемы, потому что эта формула «каждого частного лица» подразумевала для 18 века и женщин и слуг, что тогда помыслить было совершенно недопустимо)) Для того времени это была слишком высокая планка свободы, потому постепенно происходит подмена и мыслители постепенно отказываются от не-доминирования в пользу невмешательства.

Но Петтит настаивает что не-доминирование вполне достижимая цель, его можно вводить поэтапно на уровне вполне стандартных демократических процедур и этому он посвящает вторую часть книги.

В видео с Мартыновым говорится что теория Петтита это такая кабинетная идея а не реальное политическое движение, но мне бы хотелось подчеркнуть что доминирование — это состояние, которое знакомо большинству людей из их опыта.

Поэтому понятие не-доминирования не «сконструировано» философами, а воплощает желаемую форму отношений между людьми. Более того, не-доминирование не является абстрактной политической доктриной, потому что политические институты, нацеленные на борьбу с доминированием, помогают также решить ряд актуальных политических проблем.

В частности, борьба с доминированием позволяет улучшить социальное обеспечение граждан: медицину, образование и условия труда.

Любая нормативная теория выстраивает ряд критериев для оценки политических действий. Послужить такой оценке может навязанный гражданам свод правил, тем самым ограничивающий их в действиях; примером такого подхода может быть тот же коммунизм, который предписывает способы, согласно которым должны действовать граждане, чтобы построить справедливое общество.

Проблема такого подхода заключается в том, что он не предусматривает случая отсутствия общего консенсуса. В частности марксизм противопоставляет бедных богатым, пролетариат капиталу и прч. Не-доминирование же подразумевает инклюзивность, если наше мнение идет вразрез с мнением большинства, то это не должно ставить нас в проигрышное положение.

Несогласие не должно ставить нас в ситуацию неконтролируемого вмешательства.

Философия Свобода Длиннопост Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам:

Источник: https://pikabu.ru/story/respublikanizm_6910756

Гражданский синдром

2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской

02.12.2014 00:01:00

Что противопоставляет мобилизационно-патриотическим настроениям поколение, не ведающее страха

Патернализм – это словно сидеть на качелях и ждать попутного ветра. Фото Reuters

Отсутствие у большинства населения критически-рационального отношения к действиям власти, активистского типа политической культуры объясняется многими причинами. В первую очередь особенностями так называемого политического генотипа.

Ведь патерналистское сознание не появилось на пустом месте, а накапливалось в течение длительного времени под влиянием различных факторов (политических, социокультурных и т.д.). В его устойчивости нашли отражение особенности национального менталитета, системы ценностей, культуры народа.

В целом для менталитета россиян характерна подозрительность, настороженное отношение к представителям власти, государственным структурам и в то же время – слепое доверие к обещаниям политиков о лучшей жизни.

Как верно отметил известный русский философ Николай Бердяев, «русским свойственна мысль о священном помазании власти, но им же свойственна мысль, что всякая власть есть зло и грех». Поэтому «русский народ одновременно является государственно-деспотическим и анархически-свободолюбивым».

При этом в России уровень доверия граждан к главе государства всегда был выше, чем к политическим институтам. В этом находит свое отражение патернализм политического сознания россиян. Когда люди не доверяют никому, они, наверное, делегируют полномочия на уровень богов. Для россиян таким последним уровнем делегирования выступает глава государства, в котором сосредотачивается «все желаемое и невостребованное доверие», позволяющее ему выступать последним «пределом надежды».

При этом неизбывность коррупции, неэффективность и расточительность чиновничества, произвол «держиморд» никуда не исчезли. Но острота их восприятия смягчается действием фактора «избыточного доверия». Оно сложилось в течение «тучных лет», когда высокие цены на нефть позволяли слегка подкармливать патерналистские ожидания населения.

Социальной основой сохранения патерналистских настроений является и индустриальная Россия, представленная главным образом населением средних и малых городов, в которых сохранилась прежняя территориально-отраслевая структура советской экономики.

Многие исследователи фиксируют признаки институциональной инволюции и снижения качества человеческого и социального капитала этого сегмента российского общества, что свидетельствует о серьезных социальных проблемах и социальной напряженности.

В президентскую кампанию он обменял свои электоральные предпочтения, отдав их Владимиру Путину, на обещания сохранения стабильности и социальных гарантий и защищенности.

И, несмотря на объективное ухудшение социально-экономического положения, «избыток доверия» будет работать как временное болеутоляющее средство.

Именно провинциальная промышленная Россия, генерируя консервативные настроения, искренне и сознательно поддерживает авторитарно-плебисцитарный режим, подпитывает патерналистские ожидания в отношении власти.

Она готова простить ему коррупцию, административный произвол и нарушения прав человека, тем более что все эти вещи не столь важны для этих людей.

В условиях роста мобилизационно-патриотических настроений происходит своеобразное воскрешение идеализированной памяти по советским временам, когда «нас все уважали и боялись», «когда был порядок и стабильность», гарантированный, пусть и умеренный, достаток, бесплатные медицина и качественное образование, уверенность в завтрашнем дне.

В условиях ужесточения геополитической ситуации, проявления признаков экономической нестабильности у россиян вновь появилась ностальгия по «жесткому правлению», «сильной руке», что нашло отражение в высоком уровне доверия к институту президентства, авторитет которого резко возрос в связи с решительными шагами Путина по воссоединению Крыма. И до сих пор, как показывают общероссийские социологические опросы, доверие россиян к ключевым политическим фигурам – президенту России и председателю правительства – остается высоким.

Процесс формирования рационально-гражданского сознания на время затормозился.

Его опорой стало появление новых поколений в среде среднего класса, которые не ведают страха, более образованы и открыты современному миру, включены в сетевые коммуникации, что создает мощный запрос на новые стандарты политической свободы, которые ни один политический режим не может игнорировать.

Однако средний класс в России лишен политической базы, которая бы позволяла активно проявлять его представителям гражданскую и политическую позицию. Как показали наши исследования, за прошедшие годы он накопил значительный критический потенциал по отношению к институтам как своей социально-экономической активности, так и политической.

Самой чувствительной точкой мобилизации представителей этого класса выступают прежде всего проблемы коррупции, фальсификации обратных связей, неработоспособность судебной системы, отсутствие надежной защиты института частной собственности и разрушение действенных каналов системного представительства своих интересов.

Думается, именно в среде этого социального слоя может вызреть реальный противовес патерналистскому и иждивенческому сегменту общественного сознания, а именно гражданское сознание. Гражданское сознание среди прочего является активным фактором общественных преобразований.

Оно выступает ускорителем всего общественного развития, системы самосознания и жизнеобеспечения общества, становится механизмом самоизменения общества, так как связано с представлениями людей, побуждающими их к активному гражданскому действию.

Гражданское сознание создает определенную духовно-ценностную мотивацию общественного развития и способствует укреплению сообщества. В гражданском обществе гражданские ценности вплетены в механизм управления обществом и регулируют его функционирование.

Насколько велики сегодня его масштабы? Надо сказать, что проблема эмпирически зафиксировать выраженность и качество гражданского сознания представляет серьезную социологическую задачу. Попытку выделить гражданский срез общественного сознания как своего рода мировоззренческий синдром предприняли исследователи Фонда общественного мнения (ФОМ).

Опираясь на мегаопросы в 2009, 2011 годах о доверии между людьми, о солидарности, личной ответственности, благотворительности, толерантности, локусе ответственности, готовности к протестам, исследователи препарировали массив данных на основе особых математических методов и выделили пять типов мировоззренческих синдромов: гражданский, обывательский, патерналистский, индивидуалистический, депривированный. Гражданский синдром отличается оптимальным соотношением ориентаций на солидарность, доверие и ответственность в сознании и поведении граждан. Во всех остальных этого оптимума не наблюдалось. Гражданский срез сознания оказался достаточно невысок – он представляет в целом до 10% в среднем во всем массиве общественного сознания. Более всего он представлен в практике нового среднего класса – причем более в middle-среднем классе, представители которого не находятся на стадии начала реализации своей профессии. Они подходят к пику своей профессиональной карьеры. Как правило, это представители деловых слоев крупных городов-миллиоников или мегаполисов – Москвы, Санкт-Петербурга. Им не больше 45 лет (75%). Заняты на должностях руководителей (24%) и специалистов (34%). Материальная обеспеченность семьи – выше среднего (59%). Пользуются в своей жизни практически всеми благами цивилизации. Главное отличие их стиля жизни от остальных – вояжи за границу (100%). Интернет для них – рабочий инструмент, сфера услуг, справочник и СМИ. Большая часть из них (78%) владеют хотя бы одним иностранным языком.

Думается, на активизацию гражданского сознания существенно влияют переломные эпохи и кризисные точки в развитии общества.

Серьезные внешние и внутренние социально-политические вызовы, подвижки в партийно-избирательном законодательстве, включение в более активный формат сил Общенародного фронта, развитие форм прямой демократии в сопряжении с усилением проявлений вождистско-плебисцитарной демократии, ситуация с воссоединением Крыма и гражданской войной на юго-востоке Украины, рост военно-патриотической составляющей общественного сознания, что существенно влияет на усиление разрыва с либеральной оппозицией (общество в своем большинстве не прощает ей «предательство интересов» России по вопросу воссоединения Крыма) будут серьезным образом влиять на развитие гражданского сознания в нынешних условиях.

Состояние гражданского сознания отражает всю противоречивую палитру условий для формирования гражданского общества в современной России, диффузность представленности в нем демократических ценностей и практик, позволяющих сделать вывод, что, выходя из недр советского общества, современное демократическое общественное сознание находится только в самом начале пути своего формирования, что отражается и на состоянии гражданского сознания, его амбивалентности и противоречивости.

Источник: http://www.ng.ru/ng_politics/2014-12-02/15_syndrome.html

Читать онлайн

2. ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ: Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской

'' Это противопоставление -коммуникативного действия-, направленного на взаимное понимание, и -стратегического действия», направленного на инструментальный успех, наиболее систематически разработано Хабермасом [Haber та* 1979]. (Влияние Хабермаса на теории делиберативной демократии — .

«то действительно одна из немногих областей, тле континентальная традиция политической философии оказала сильное влияние на англо-американскую теорию.) Этот контраст между коммуникативным и стратегическим действием важен, хотя и нс легко применим. В конце концов, люди могут участвовать в коммуникативных действиях в силу стратегических причин.

Придание моим лгоистичным требованиям принципиальных оснований может быть просто способом отпугивания противников, давая понять, что я не пожелаю идти на компромисс по поводу моего -принципа- (см. (Elster 1995; Johnson 1998]).

Одним из вызовов для теоретиков делиберативной демократии является рассмотрение не только того, как способствовать коммуникативному действию, но и как уменьшить или отфильтровать стратегическое коммуникативное действие. Элстер оптимистично утверждает, что. даже если люди первоначально вступают в обсуждение только в силу стратегических причин, они.

в конце концов, интернализуют требования «разумности», которым ранее были верны только на словах. Элстер называет это-цивилизующей силой лицемерия- [Filter 1982д: 12; ср. Johnson 1998: 172]).

обладающих этими добродетелями в достаточной степени. Где установить этот порог — это, конечно, сложный вопрос, на который нельзя ответить абстрактно.

Но где бы мы ни установили этот порог, всё равно найдутся многие, которым покажется, что мы в опасной близости от того, чтобы оказаться ниже него. Более того, тенденции указывают именно на это.

По-видимому, имеет место общий упадок приверженности людей к участию, уважительному диалогу или критическому вниманию к власти (см. [Walzer 1992а: 90]). Сегодня многие люди выглядят отчуждёнными или просто безразличными к политическому процессу. Например, согласно опросу 1990 г.

только 12% американских подростков сказали, что ание важно для того, чтобы быть настоящим гражданином.

Более того, эта апатия не есть следствие юности — сравнения с аналогичными опросами говорят о том, что «нынешняя когорта знает меньше, заботится меньше, голосует меньше и является менее критичной по отношению к своим лидерам и институтам, чем молодые люди были когда-либо в последние 50 лет» [Glendon 1991: 129]. Данные по Великобритании сходны (см. (Heater 1990:215]).

Резюмируя, можно сказать, что мы видим растущее осознание важности гражданских добродетелей и в то же время растущий страх по поводу того, что эти добродетели приходят в упадок.

Всё больше подчёркивается необходимость быть активными гражданами, участвующими в общественных обсуждениях, и всё очевиднее становится тенденция к большей апатии, пассивности и уходу в частную сферу семьи, карьеры и личных проектов. 31 два лагеря. Одни пытается убедить людей принять тяготы демократического гражданства,убеждая их в том. что на самом деле это не «тяготы».

Политическое участие и общественное обсуждение с этой точки зрения не должны рассматриваться как обременительная обязанность или долг, но как нечто по своей сути нознаграждающее. Люди должны радостно ответить на призыв демократического гражданства потому, что жизнь активного гражданина действительно является самой возвышенной из доступных нам форм жизни.

Можно назвать это «аристотелевской» интерпретацией республиканизма, так как Аристотель был одним из первых и наиболее влиятельных сторонников этого представления о внутренней ценности политического участия.

Второй лагерь избегает у гверждений о внутренней ценности политического участия и признаёт, что для многих людей призыв демократического гражданства может действительно ощущаться как бремя. Однако он подчёркивает, что есть важные инструментальные причины для принятия этого бремени, чтобы поддерживать функционирование наших демократических институтов и сохранять наши основные свободы1*.

Я буду рассматривать эту «инструментальную» интерпретацию республиканизма в следующем параграфе. Здесь же разберём аристотелевскую версию. Отличительной чертой её является акцент на внутреннюю ценность политического участия для самих участников.

Такое участие, по словам Адриана Оулдфилда, является «высочайшей формой совместной жизни людей, к которой может стремиться большинство индивидов» [Oldfield 1990b: 6]. С этой точки зрения политическая жизнь выше, чем всего лишь частные удовольствия семьи, соседства и профессии, и поэтому должна занимать центральное место в жизни людей.

Неспособность участвовать в политике делает человека «радикально неполным и нереализовавшимся (stunted) существом» (см. (Oldfield 1990л: 187]; ср. (Рососк 1992: 45,53; Skinner 1992; Bciner 1992)).

вернуться

ГРАЖДАНСКИЙ РЕСПУБЛИКАНИЗМ

Но тогда как мы можем преодолеть этот «синдром гражданской приватности» (см. (Habermas 1996: 78]), поощрить граждан жить в соответствии с требованиями демократического гражданства и проявлять те гражданские добродетели, которые оно подразумевает? Это главный вопрос, занимающий школу мысли, известную как «гражданский республиканизм».

(Термин «республиканизм», конечно, не связан с Республиканской партией в США, но скорее предназначен для того, чтобы вызывать к сознании образы городских республик — классических Афин и Рима или ренессансной Флоренции, которые, как это широко признаётся, успешно поощряли активное и вдохновляемое общественными интересами гражданство.

)

Однако гражданские республиканцы отвечают на вопрос о том, как развивать активное гражданство, очень по-разному. Крайне упрощая, можно сказать, что в сегодняшнем гражданском республиканизме есть

Источник: https://www.rulit.me/books/sovremennaya-politicheskaya-filosofiya-read-516542-211.html

Scicenter1
Добавить комментарий