2. «Языковая игра» Л. Витгенштейна: Ученик Рассела Л. Витгенштейн (1889—1951) попытался по-своему

2. «Языковая игра» Д. Витгенштейна

2. «Языковая игра» Л. Витгенштейна:  Ученик Рассела Л. Витгенштейн (1889—1951) попытался по-своему

Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru252

превращается у них в игру словами. «Языковая игра» и стала центральным понятием философии так называемого «позднего» Витгенштейна.

Первой работой Витгенштейна был «Логико-философский трактат», написанный в 1921 году.

Он начинается с того, что «мир есть совокупность фактов, а не вещей», отчего «мир распадается на факты», и при этом «любой факт может иметь место или не иметь места, а все остальное останется тем же самым»20.

Иначе говоря, мир есть совокупность независимых друг от друга «атомарных фактов», каждый из которых может быть описан сам по себе. Витгенштейн отрицает то, что в классической философии называлось всеобщая взаимосвязь или субстанция. Расселу понравилась эта идея, и он назвал это

логическим атомизмом.

Для Витгенштейна, так же как и для Рассела, мыслимый факт и названный факт — одно и то же. Поэтому та концепция языка, которую развивает Витгенштейн, одновременно является определенной картиной мира, или онтологией.

Характерна литературная форма, в какой написан «Логикофилософский трактат». Он состоит из коротких пронумерованных афоризмов, т. е.

по большому счету, это форма, совершенно не соответствующая назначению аналитической философии, которая призвана уточнить язык науки.

Вся «философия» Витгенштейна колеблется между двумя крайностями, которые обнаружились в понимании природы логики вообще.

Во-первых, это чисто формалистическое толкование логики как некоторой свободной игры, законы и правила которой не выражают никакой реальности. Во-вторых, это логический эмпиризм, который прежде всего и выражает именно Витгенштейн.

Мы пока оставляем третью позицию, согласно которой логика — та, которую имеют в виду Рассел и Витгенштейн — представляет собой совер-

20 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат М., 1958. С. 31

609

шенно особую реальность, а именно формальные условия мыслительной человеческой деятельности Логический эмпиризм Витгенштейна проявляется в том, что логика у него есть отражение мира Элементарные высказывания, по его мнению, являются «логическими атомами», которые отражают элементарные факты.

Из простейших логических высказываний при помощи логических союзов «и», «или», «если ., то…» и отрицания строятся более сложные высказывания, которым опять-таки соответствуют определенные комбинации в мире фактов.

В общем как будто бы получается то, что Декарт и Спиноза называли Ordo et connexio idearum idem est on ordo et connexio rerum В переводе это

означает, что порядок и связь идей тот же самый, что и порядок и связь вещей Но как быть, допустим, с законом, «запрещающим» мыслить противоречие? Если противоречие в

реальном мире ничего не отражает, то откуда пришла в голову мысль его «запрещать»? Ведь в мире нет очень многого. И если бы логика знала, что на свете есть и чего нет, то она была бы единственной наукой. А если противоречие в мире есть, то почему логика должна его «запрещать»? А если оно ничего не «отражает», то что «отражает» его запрет?

Все эти сложности в учении Витгенштейна возникают потому, что на самом деле логика отражает не мир, как он нам непосредственно дан, а те условия, при которых мы его мыслим. По сути логика производна от мира культуры, который обеспечивает объективные условия субъективной человеческой деятельности.

Но в философии, и на это есть свои причины, указанная ситуация, как правило, мистифицируется. Так у К. Поппера эти условия обозначены как некий «третий мир» А в учении Канта они выступают под именем трансцендентальных предпосылок. Сложность в том, что логика, как и весь мир культуры, носит особый субъективно-объективный характер.

Поэтому ее и не удается интерпретировать ни с эмпирической, ни с формальной точки зрения.

Но вернемся к Витгенштейну, который утверждает, что всякое логическое предложение есть либо тавтология, либо противоречие. Тавтологии ничего в действительности не отражают. Например, что отражает положение «А = А»? Очевидно, ничего предметного. Но именно поэтому тавтология нам не говорит ничего.

610

И если помимо тавтологий, которые все сводятся к «А = = А», есть еще противоречие, то, видимо, только оно может нам сказать что-то конкретное о мире.

Обыкновенный человеческий язык, как исторически сформировавшийся феномен культуры, гораздо мудрее любого «языка науки». Он обладает всеми выразительными средствами не только для выражения фактов науки, но и для самых тонких оттенков мысли и чувства.

Об этом свидетельствуют и фольклор, и народный юмор, и вся художественная литература. Если же попытаться загнать этот язык в прокрустово ложе «языка науки», то огромный массив культуры окажется «невыразимым», или «бессмысленным». Именно к этому результату и приходит Витгенштейн.

Но то, о чем невозможно говорить, оказывается самым важным для человека с морально-практической точки зрения. И хотя сам Витгенштейн именно этику считал смысловым ядром своего «Трактата», наука и мораль, как и у всех позитивистов, у него диаметрально расходятся.

И расходятся гораздо дальше, чем практический и теоретический «разумы» у Канта. Получается, у человека два «разума». Но это и есть нонсенс.

Именно софистическое отождествление языка и мышления, а также языка и картины мира и привело «позднего» Витгенштейна, который написал труд «Философские исследования», к логическому релятивизму. Эта книга была опубликована в 1953 году уже после смерти автора, последовавшей в 1951- м. Витгенштейн добровольно ушел из жизни. Он не смог примирить совесть ученого со своей

Мареев С.Н., Мареева Е.В. История философии (общий курс): Учебное пособие. — М.: Академический Проект, 2003. — 880 с. — («Gаuudeamus»).

Источник: https://studfile.net/preview/878342/page:87/

Философ из Кембриджского университета Сэнди Грант проницательно отмечает, что практически любая деятельность человека связана с речью и использованием слов, но мы настолько привыкли к тому, что умеем говорить, что перестали этому удивляться. Обычно мы даже не замечаем, как наши мысли и слова отражаются на образе и качестве жизни.

Но они влияют на то, кем мы можем стать. Кроме того, язык становится инструментом для проведения условной границы нашего мира. Мышление неотделимо от языка. Границы нашего языка одновременно являются границами мышления.

Следовательно, границы выражения мысли являются одновременно границами мира, так что логика языка дает нам полное представление о логике мира.

Мы словно находимся в плену. Язык — это вербальное выражение наших мыслей, поэтому способ наших мыслей образует такую языковую практику, которая, в свою очередь, определяет вкупе с мышлением тип наших действий. Но можем ли мы, выполняя правила игры, которые устанавливает язык, вырваться из плена и расширить границы мышления?

Посмотреть лекции Татьяны Черниговской о мозге и языке

Впервые этим вопросом задался один из величайших философов XX века Людвиг Витгенштейн. Он ввел термин «языковая игра», стремясь в своей логико-философской концепции установить границы мышления человека.

Он утверждал, что слова приобретают смысл только в процессе их использования, а сами по себе они не несут смысловой нагрузки. Таким образом, важен контекст, иначе говоря, социальные практики, которые выполняются по определенным правилам.

Это наблюдение позволило Витгенштейну сравнить деятельность человека с игрой.

Под «языковыми играми» Витгенштейн понимает целую систему коммуникации, включающую в себя язык и действия, с которыми он тесно переплетен. На основании простых игр мы можем за счет научения новым правилам выстраивать новые и всё более сложные игры, тем самым увеличивая практику и деятельность языка.

Игра подразумевает следование некоторому правилу, которое человек точно сформулировать не может, так как для каждой игры требуются свои правила. Для разных игр задаются разные «комбинации», ходы, которые позволяют функционировать игре как таковой и отличать её от другой. Игра без правил не является игрой.

В ней также должен присутствовать элемент творчества и воображения.

Именно поэтому он использовал такой термин, как «языковая игра», чтобы привлечь внимание не только к особенностям языка самого по себе, но и к действиям, с которыми он напрямую связан.

Например, такие восклицания как: «Помогите!», «Огонь!», «Нет!» — они все призывают к определенным действиям: быстрой реакции на опасность, несут в себе  предупреждение или запрет.

Однако Витгенштейн хотел пойти дальше и выявить сам процесс, описать, как именно слова превращаются в действия.

Подробнее Эволюция и метафорический язык: о нашей способности думать символами

На этом этапе философ столкнулся с проблемой, ведь подобный процесс непросто объяснить и теоретизировать. Согласно его теории, язык не представляет собой какую-либо статичную систему. Он динамичен и многообразен. И языковая игра представляет собой единство языка и деятельности целого в процессе жизни человека.

Языковых игр, по утверждению Витгенштейна, бесконечно много, и их бесконечное многообразие — это и есть обилие жизненных практик. Невозможно классифицировать эти концептуально-речевые практики и игры ввиду того, что существует огромное количество возможных вариаций игр и практик, а также их видов и разновидностей.

В то же время он стремился выяснить, как именно язык «говорит» с нами и как он встраивается в нашу ежедневную деятельность и становится «формой жизни». В «Философских исследованиях» (1953) Витгенштейн приводил пример, демонстрирующий, как язык согласуется с «формами жизни».

На стройке один из работников указывает на кирпич и говорит «Плитку!», в это время второй строитель поднимает кирпич и подает его напарнику. Так что же тут происходит? Помощник выполнил просьбу командира и сделал это осмысленно, а не как преданный пес, который просто среагировал на команду.

Люди единственные существа, которые используют язык, обращаясь к особым социальным практикам. 

Сосредоточив внимание на «языковых играх», Витгенштейн просит читателей попытаться понять, что именно они делают.

Однако, если наша деятельность так плотно зависит от лингвистических практик, то способны ли мы вообще провести границу между словами и реакцией на них, а также выделить язык как отдельную область для изучения.

Идея Витгенштейна подвергалась яростной критике, его обвиняли в зацикленности на языке, которая отвлекает внимание от реальности. Главным оппонентом языковой теории Витгенштейна можно назвать Герберта Маркузе, который в своем тексте «Одномерный человек» (1964) объявил работу Витгенштейна ущербной и ограниченной.

Согласно Маркузе, мы не сможем обрести свободу от языка, а также мы не сможем познать истинную реальность, детально изучая лингвистику. Он критиковал логический анализ языка, утверждая, что этот метод не даст результатов. Маркузе выдвинул серьезные обвинения. Однако насколько они состоятельны? Выдержат ли критику его аргументы?  

Маркузе заявил, что языковая теория Витгенштейна неполноценна и бедна, поскольку она зациклена на языке и не имеет выхода на объекты реальности. Витгенштейн, в свою очередь, видел особый смысл в термине «языковые игры», ведь он проясняет многие моменты его теории.

Однако Маркузе заявил, что термин глупый и он не вносит никакой ясности. Так кто же прав? В тексте «Культура и ценности» (1977) Витгенштейн признается, что ему пришлось пройти очень сложный путь, чтобы научиться видеть то, что на самом деле всегда у нас перед глазами.

Он с сожалением пишет, что люди слишком часто не замечают очевидного. Очевидные вещи сложнее всего понять в силу того, что они слишком близко и о них не принято размышлять рефлексивно.

Когда мы используем слова, мы каждый раз участвуем в переносе значения слова на новый контекст и обнаружении нового способа его использовать. Иначе говоря, создаем новую языковую игру. Витгенштейн сумел увидеть в очевидном необычное явление.

Один из пунктов, который Маркузе критикует в языковой теории Витгенштейна, касается его примера с метлой: «Моя метла стоит в углу…». Маркузе очень смущает этот пример, он осуждает такое «почти мазохистское сокращение речи до простого и общего». Но утонув в своем возмущении, Маркузе упустил основное значение этого примера.

Даже в обыденном случае можно обнаружить необычную практику переноса значения слов, как раз то, на что обращает внимание Витгенштейн. Более того, если вы внимательно присмотритесь к оборотам речи, то даже самые банальные утверждения окажутся не совсем тем, чем кажутся на первый взгляд.

Однако у Витгенштейна существует множество других примеров, которые Маркузе игнорирует.

Эта особенность человека — невнимательно относиться к очевидным фактам — слишком глубоко укоренилась, поэтому идею Витгенштейна не все могут воспринять с легкостью. Витгенштейн обращает внимание читателя на то, как ежедневные «языковые игры», в которые мы играем, захватывают нас.

Именно поэтому он внимательно следит за тем, что он сам делает и говорит. Он считает, что задача философии в первую очередь терапевтическая, в том смысле, что она позволяет «работать над собой» и прояснять мысли.

Эта идея отражена в «Философских исследованиях», чтение которых способствует самоанализу.

Весьма примечательно, что иногда, когда мы произносим слово «время», мы имеем в виду «пришло время отдавать долги», а иногда — что мы ожидаем кого-то в гости. Мы не привыкли рассматривать язык под таким углом. И мы действительно можем сопротивляться новому видению, не желая задумываться над очевидным.

Но разве это можно назвать «издевательством» над языком, как это сделал Маркузе? В определенном смысле необходимо себя заставить увидеть язык в новом свете, это требует глубокого логического анализа языка и самоанализа, но отказ или неспособность увидеть необычные свойства языка могут означать, что человек просто недостаточно умен, чтобы это сделать. Поэтому, если мы хотим перемен, прежде всего необходимо побороть в себе привычку «быть слепым и глупым» и начать стремиться познать себя. Маркузе мог бы принять эту мысль, если бы согласился с тем, что наша ежедневная деятельность окутана лингвистическим «волшебством и колдовством». Однако он предпочел оставаться в плену языка и не тратить время на рефлексию.

Возможно, второе возражение Маркузе окажется более состоятельным? Оно заключается в том, что Витгенштейн ограничивается и зацикливается на языке. Маркузе говорит, что философ рассматривает язык односторонне.

Однако это не подтверждается при чтении трудов Витгенштейна, в которых он описывает язык как многомерное, необъятно многообразное явление, которое не так-то легко поддается точному переводу. Витгенштейн кропотливо показывает, как язык меняется в зависимости от изменения привычек и ежедневной деятельности.

Язык является условным и временным, но «лингвистические игры» не могут изменяться так свободно. Время идет, изменяется контекст и возникает множество вариантов для видения привычной ситуации. Один из наиболее известных примеров, подтверждающих эту мысль — это пазл-головоломка:

Посмотрите на это изображение, и вы увидите на нем утку. Посмотрите снова и внимательнее, и вы заметите еще и зайца. Это очень наглядный пример, он показывает, что такое «лингвистические игры». Одно и то же изображение или слово может восприниматься разными людьми по-разному.

Более современным примером служат ситуации, складывающиеся на дебатах, которые часто возникают на конференциях. Докладчик может обратиться к «экспертному мнению» или сказать: «Это моя точка зрения».

Однако, если у оппонента другой ментальный контекст использования слов, которые стали предметом спора, то нет никакой возможности для разрешения конфликта. Люди просто оперируют разными смыслами, хотя внешне они и произносят одни и те же слова.

Эти примеры призывают нас задуматься об особенностях, которые содержит в себе наш обыденный язык. В то же время Маркузе не рассматривает в своей критике пример с «уткой-зайцем» и не размышляет над следствиями, которые можно вывести из этого случая.

Таким образом, использование языка включает спорные моменты, которые касаются различного понимания и восприятия одних и тех же явлений и понятий разными собеседниками.

С другой стороны, Маркузе отрицает это и даже говорит, что социальные практики не подтверждают предположения Витгенштейна.

Согласно Маркузе, общение не было бы возможно, будь то, о чем пишет Витгенштейн, на самом деле воплощено в реальности.

В действительности позиция Витгенштейна более радикальна, чем замечает Маркузе. Он говорит, что каждое новое произнесение фразы всегда становится новой языковой игрой. Это загадочное замечание может означать, что нам нужно играть в языковые игры по-разному, если мы хотим что-то изменить.

Но что из этого следует? Примечательно, что, по мнению Витгенштейна, мы не можем самостоятельно, в одиночку, играть в лингвистические игры. Они возникают благодаря совместному использованию языка. Например, игра polari — тайный язык, используемый среди гомосексуалов во времена Витгенштейна.

Языковые игры с их обманывающими ловушками и множеством значений поднимают проблему коллективных действий. Мы не сможем постичь смысл слов, если будем действовать в одиночку. Витгенштейн пишет:

«Этот язык [polari] появился вследствие того, что человек был вынужден думать определенным, непривычным образом. Поэтому преуспеть в создании новых языковых игр могут только те люди, которые инстинктивно восстают против обыденного языка; и мы не можем привлечь внимание тех, кто использует язык бездумно, для простого выражения мнения или эмоций».

Восстающие живут в состоянии неудовлетворенности языком. Они чувствуют свое отчуждение, отрезанность от остальных людей, а также и от самого языка. Чтение Витгенштейна пробуждает в человеке интерес к новому пониманию и восприятию языка.

В то же время мы не обнаружили убедительных аргументов в возражениях Маркузе против лингвистической теории Витгенштейна. Он не сумел доказать, что безусловно непростое изучение Витгенштейном языковых игр глупо и бесполезно.

На самом деле, комментарии Маркузе только усиливают интерес к проблемам, которые поставил в своих работах Людвиг Витгенштейн.

Язык и речь являются неотъемлемой частью жизни человека. Мы словно живем внутри языка. Витгенштейн убежден, что человек стоит на границе мышления и реальности, и язык позволяет более четко обозначить эту границу.

В то же время, поскольку каждый из нас сам становится границей своего мира, это значит, что мы всегда будем сталкиваться с проблемой недопонимания между людьми. И это неизбежно. Такова основная особенность языка, который оформляет индивидуальное мышление каждого из нас. Однако спасением от солипсизма служат именно языковые игры.

Они развивают гибкость мышления, способность человека идти на компромисс, использовать разные обороты речи, для того чтобы достичь понимания с окружающими.

Обложка: Christiaan Tonnis / flickr

, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Источник: https://monocler.ru/yazyikovyie-igryi-vitgenshteyna/

«Переводы»: Как «языковые игры» Витгенштейна могут привести к освобождению?

2. «Языковая игра» Л. Витгенштейна:  Ученик Рассела Л. Витгенштейн (1889—1951) попытался по-своему

Мы проживаем свои жизни в мире языка, используя слова, чтобы совершать различные действия. Обычно мы этого не замечаем, а принимаем такое положение вещей как должное. Однако наш способ использования языка влияет на то, как мы живем и кем мы можем быть.

Мы словно околдованы практиками говорения, которые составляют наши способы пребывания в мире. Если мы хотим изменить порядок вещей, тогда нам нужно изменить наш подходи к использованию слова.

Concepture задается вопросом могут ли «языковые игры» нас освободить

Термин «языковая игра» введен Людвигом Витгенштейном, одним из наиболее самобытных и оригинальных философов ХХ века.

Он утверждал, что слова приобретают значение в ходе их использования и стремился увидеть, как использование слов связано с социальными практиками, частью которых они являются.

Витгенштейн использовал выражение «языковая игра», чтобы привлечь внимание не только к языку как таковому, но и к действиям, в которые язык вовлечен.

Например, он обращает внимание на такие восклицания, как: «Помогите!», «Огонь!», «Нет!» Данные восклицания соответствуют следующим словам: мольба, сигнал, запрет. Но Витгенштейн желал обнаружить, как «слова являются действиями». Он показывал, что мы действуем каждый раз, когда употребляем какое-либо слово. Кроме того, каждое действие производится в социальном пространстве.

Такой подход – не просто словесное занудство. Замысел Витгенштейна состоял в обнаружении того, «как «говорение» языка становится частью деятельности, формой жизни». В «Философских исследованиях» (1953) он приводит пример о двух строителях.

Каменщик кричит: «Плиту!», и его помощник приносит ее. Что же здесь происходит? Нельзя сказать, что помощник реагирует на восклицание также, как собака реагирует на команду.

Мы – люди и живем в языке сообща так, как можем только мы – такая ситуация подразумевает особые социальные практики.

Выдвигая на первый план языковые игры, Витгенштейн побуждает своих читателей попробовать увидеть то, что они делают.

Но если мы находимся под чарами наших языковых практик, можем ли мы вообще видеть то, что делаем? Такая попытка «ви́дения» по Витгенштейну имеет и своих оппонентов, которые утверждают, что идеи Витгенштейна препятствуют видению чего-либо еще, кроме языка, и не открывает таким образом никаких новых возможностей. Витгенштейна обвиняли в том, что его одержимость языком была лишь способом отвлечься от реальной политики. Главным обвинителем был Герберт Маркузе, который в своем бестселлере «Одномерный человек» (1964) заявил, что работы Витгенштейна чреваты упрощением и ограничением. Маркузе утверждал, что витгеншейновский подход не несет освобождения, поскольку сосредоточенность на использовании слов затмевает собой реальность.

Это серьезные возражения. Но действенны ли они?

Маркузе заявляет, что Витгенштейн все упрощает, и ограничивается только языком, – да и в этом Витгенштейн, по мнению Маркузе, не преуспел. Витгенштейн стремится раскрыть суть языковых игр, Маркузе же говорит, что это глупо. Но действительно ли это так? И да, и нет.

В работе «Культура и ценность» (опубликована в 1977), Витгенштейн признает: «Как же мне трудно дается видение того, что и так находится у меня перед глазами». Слишком часто, говорит он, мы упускаем из виду очевидное. Труднее всего рассмотреть и понять именно то, что находится к нам ближе всего.

В нашем обычном использовании слов всегда присутствует та или иная доля поверхностного понимания и легкомысленности. Витгенштейн же акцентирует внимание на этом «повседневном слове» и пытается добраться до его сути.

Среди конкретных фраз Маркузе высмеивает пример Витгенштейна о метле: «Моя метла в углу…» В этом отношении Маркузе очень придирчив, он порицает «почти мазохистскую редукцию речи до уровня примитивности и обыкновенности». Однако, увлекаясь разгромными речами, Маркузе упускает всю суть идеи Витгенштейна.

Такой тривиальный пример, как с метлой, напротив уместен в контексте рассматриваемых повседневных практик, ведь если присмотреться, даже банальное словесное утверждение оказывается не совсем тем, чем оно кажется.

Витгенштейн также приводит множество других примеров, которые Маркузе, впрочем, игнорирует: в частности, пример о чтении или об аромате кофе.

Такое типично человеческое упрямство имеет глубокие корни. Витгенштейн обращает внимание на то, как своими повседневными языковыми играми мы вводим себя в ловушку заблуждений. Он пристальнее всматривается в то, что человек делает и говорит. Витгенштейн воспринимает философскую работу как терапию или как некую «работу над собой».

В «Философских исследованиях» он проводит интенсивное исследование самого себя. Весьма примечательно подвергать исследованию то, каким образом мы используем язык для совершения таких обыкновенных действий, как: сообщить который час, решить арифметическое уравнение или как мы высказываем надежду, когда ожидаем прихода какого-то человека.

Мы не привыкли к такому восприятию собственной речи, и мы можем упорствовать, не желая видеть вещи такими, какие они есть. Является ли витгенштейновский подход к языку «мазохистским»? Это подчинение себя само-наблюдению и само-исследованию.

Вместе с тем, очевидно, что такое само-исследование болезненно и унизительно лишь для тех, кто понесет урон от осознания, что он в конце концов не так уж и умен. Итак, если мы хотим измениться, мы сначала должны предстать перед императивом «бытности глупыми», и узнать, что именно таковыми мы и являемся.

Маркузе мог бы и принять такую идею, поскольку он понимает, что именно повседневные практики и подчиняют нас себе, даже если мы того не осознаем: «магия, колдовство и экстатическая капитуляция практикуются в будничном порядке, то есть дома, в магазине, на работе». Словом, «эта женщина [Маркузе – прим. пер.] слишком щедра на уверения»*.

Является ли второе возражение Маркузе более обоснованным? Он заявляет, что Витгенштейн ограничен и лишь глубже заманивает нас в языковую ловушку. Маркузе говорит, что витгенштейновская трактовка языка одномерна. Однако это не подтверждается при чтении самого Витгенштейна, у которого мы находим непреодолимо многомерное видение языка.

Витгенштейн усердно показывает, как используемая нами основа языка обеспечивается переменными паттернами совместной деятельности. Язык условен и зависит от обстоятельств, поэтому языковые игры со многих точек зрения не располагают к переменам. Языковая игра берет свое начало из осознания, что мы можем выбирать, каким образом видеть вещи вокруг нас.

Один из самых знаменитых пассажей Витгенштейна содержит такую визуальную головоломку:

Взгляните на это изображение, и вы воспримете его как утку. Взгляните снова, и вы воспримете его как кролика. Поскольку языковые игры присущи только людям, мы можем замечать, что происходит, когда мы видим вещи либо так, либо иначе.

Современный пример – полемика по поводу доминирования мужчин во всякого рода экспертных группах.

Можно взглянуть на состав такой группы, состоящей исключительно из мужчин, и назвать ее либо «a panel of experts», либо использовать в качестве синонима слово «manel» (термин «manel» является контаминацией на основе слов «man» и «panel»).

Данный пример функционирует только в английском языке. – прим. пер.). Но будет ли это по-прежнему «manel», в зависимости от выбранной нами точки зрения? У Маркузе, однако, нет упоминаний об утке-кролике, равно как и обсуждений на тему импликаций, которые данный пример содержит.

Таким образом, использование языка неизбежно допускает неоднозначность и переменчивость. С другой стороны, Маркузе это отрицает и даже говорит, что социальные процессы закрывают универсум дискурса. Маркузе не предлагает ничего схожего с предположением Витгенштейна, что в самой природе языка есть нечто такое, что упорно противится однозначности и постоянству.

Действительно, позиция Витгенштейна более радикальна, чем Маркузе утруждает себя заметить. Витгенштейн утверждает, что «нечто новое (спонтанное, «специфическое») всегда является языковой игрой».

Это загадочное высказывание может навести на мысль, что нам нужно играть в языковые игры по-другому, если мы хотим что-то изменить.

Так в чем же состоит наш шанс? В частности, по Витгенштейну, мы не играем в языковые игры в одиночку, поскольку они проистекают из использования языка в социуме. Одна из игр – полари, тайный язык в среде гей-сообщества во времена жизни Витгенштейна.

Языковые игры с их заманчивыми ловушками поднимают проблему коллективного действия, и мы можем вырваться из их оков, если будем действовать в одиночку. Однако это, в свою очередь, влечет за собой еще один вопрос, в зависимости от того, насколько глубоко мы увязли в ловушке.

Человеческий язык возник в таком виде, в каком возник, потому что люди имели – и имеют – предрасположенность думать именно таким образом. Поэтому преуспеть можно только в освобождении человека, который инстинктивно сопротивляется языку. Напротив, невозможно помочь тем, чей инстинкт состоит в стадной жизни, которая и создала этот язык как свой собственный способ выражения.

Бунтари живут в состоянии неудовлетворения языком. В рамках языка они чувствуют свою отчужденность и отрезанность как от других, так и от себя. Те же, кто удовлетворен, лишены тревоги, – и это расхожее убеждение. Именно к таким вопросам подводит нас чтение Витгенштейна.

Итак, возражения Маркузе не имеют под собой оснований. Он терпит неудачу, пытаясь показать, что поражающее воображение исследование языковых игр, проводимое Витгенштейном, либо бесцельно и глупо, либо приводит к порабощению. В сущности, эти попытки Маркузе наоборот лишь увеличиваю значимость работ Витгеншнейна на фоне того типа невежества, которое присуще современности.

Использование языка – неотъемлемая составляющая человеческой жизни. Мы живем в языке, хотя нам и трудно рассмотреть, чем же является наш образ жизни. Витгенштейн не разменивается по пустякам в реакции на трудность такого положения.

Действительно, до тех пор, пока язык будет нас околдовывать, мы будем сталкиваться с искушением искаженного понимания. И вне за пределами этого выигрышной позиции не существует, а значит, нет и возможности освобождения от языковых игр. Тем не менее, мы можем создавать подобие свободы внутри этих игр.

Чтобы этого добиться, для начала нам может понадобиться «быть глупыми».

Оригинал

Об авторе: Сэнди Грант (Sandy Grant) – философ, работающая в Кембриджском университете.

Вслед за выдающейся академической карьерой, в ходе которой она к сорока годам стала заведующей кафедрой и обзавелась ребенком, Сэнди начала писать о философии для широкой публики.

Недавно Сэнди начала сотрудничать с Aeon, Quartz и The New European. Также она по-прежнему преподает в Кембридже.

Источник: https://concepture.club/post/nauka/perevody-kak-jazykovye-igry-l-vitgenshtejna-mogut-privesti-k-osvobozhdeniju

Нарративность языковых игр Л. Витгенштейна: язык как практика

2. «Языковая игра» Л. Витгенштейна:  Ученик Рассела Л. Витгенштейн (1889—1951) попытался по-своему

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru

Размещено на http://www.allbest.ru

Среди мыслителей, «стоящих у истоков» лингвистического поворота, Л. Витгенштейн занимает особое место.

Автор таких терминов, как «картина мира», «языковые игры», Людвиг Витгенштейн (1889 — 1951) оказал колоссальное влияние на развитие гуманитарной эпистемы 2-ой половины ХХ века, заложил методологическую и категориальную основу для целого ряда дисциплин, таких как философия, психология, лингвистика и т. д.

Задачей исследования, отраженного в этой статье, является выделение нарративного аспекта философии языка Л. Витгенштейна, напрямую связанного с его концепцией языковых игр.

С 1930-х годов Витгенштейн отходит от языка и стиля терминологического мышления, характерного для логического атомизма. Для второго периода его творчества характерен скепсис в отношении возможности построения единого непротиворечивого языка.

Мыслитель приходит к идее существования множества контекстов значения, языков, а в терминологии самого Витгенштейна «языковых игр».

Наиболее полно функционально-игровая модель языка представлена в работе «Философские исследования» (1953), где помимо идеи языковых игр затронуты такие философские вопросы, как соотношения языка и мышления; интуитивного и рационального; поступка, жеста и внутреннего плана сознания; индивидуального и интерсубъективного; вербального и довербального уровней человеческого сознания. В этом произведении мыслитель размышляет о феноменах значения (смысла) языковых выражений; статичного и динамичного в смысловом пространстве языковой игры; о природе понимания; также поднимается вопрос о «чужих сознаниях», отличии сознания «Других»; соотношении предмета и понятия (образа этого предмета) и мн.др. Философ неоднократно подчеркивал, что говорит о языке как о «пространственном и временном феномене», обнаруживает внутреннюю взаимосвязь языка, мышления и формирования картины мира.

Понятие «языковые игры» фиксирует определенную систему языковой коммуникации, организованную по определенным правилам, нарушение которых приведет к разрушению самой дискурсивной практики, т. е. «игры». В рамках этой коммуникативной модели только и возможно построение непротиворечивого смыслового контекста.

Автор этой языковой концепции, правда, принципиально указывает на невозможность точного определения понятия языковой игры, которое, по его мнению, не предполагает и не допускает четкой дефиниции.

Хотя в данном случае важно не столько четкое определение понятия, сколько сам подход к проблеме и те выводы, которые он позволяет сделать.

Языковая игра возможна именно и только в процессе деятельности и коммуникации, фактически она и есть способ коммуникативного взаимодействия с реальностью. «Языковой игрой я буду называть также единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен» [1, с.

86], — поясняет мыслитель и далее уточняет: «Термин языковые игры призван подчеркнуть, что говорить на языке — компонент деятельности или форма жизни» [1, с. 90].

Языковая игра является единством «мысли-слова-дела», где крайне значим каждый компонент, и с потерей одной составляющей целое непременно нарушается. витгенштейн философский языковой атомизм

Специфика термина состоит в том, что языковые игры объединяют в себе и само понятие и метод научного исследования. Овладеть этим методом и понять его можно только в процессе применения, необходимо стать самим «игроком», оказаться в пространстве игры, чтобы уяснить себе ее сущность и смысл.

В определении, данном А.В.

Смирновым, как раз подчеркивается необходимость понимания смысла концепта через приобщение к игре, через непосредственную деятельность: «Метод языковой игры состоит в выяснении (или исчислении) случаев применения того или иного высказывания, входящего в систему из нескольких высказываний и практических ситуаций, вместе образующих ту или иную языковую игру. То есть метод языковой игры состоит в ее непрерывном разыгрывании. Причем Витгенштейн нигде не дает описания этого метода, способа овладения им, он просто предлагает нам быть зрителями» [2, с. 136].

Философия Л. Витгенштейна — это во многом, и, прежде всего практика. Его концепция языковых игр подчеркивает именно коммуникативно-практическую составляющую в нарративе. Языковые игры фиксируют сам процесс осуществления наррации, позволяющий скрепить язык и мир.

Неслучайно, что А.В. Горин в своей статье «Границы языка и язык границ Витгенштейн и дзэн» проводит глубокие и интересные параллели между философским наследием европейского мыслителя и дзэн-буддизмом [3, c. 59].

Автор статьи обнаруживает ряд общих методологических установок двух на первый взгляд сильно различающихся философских концепций.

Общими моментами, с его точки зрения, является стремление не столько рационально и отвлеченно объяснить, сколько непосредственно показать, повсеместное обращение к ситуациям повседневности, смещение акцента в сторону наблюдения и осмысления частного конкретного и единичного на основе практических действий.

Сам автор концепции языковых игр неоднократно подчеркивал, что наш весьма сложный повседневный язык состоит из более простых способов обозначения реальности, функционирующих на более простом и изначальном языковом уровне. Исследователь творчества философа М.

Козлова разъясняет структурное местоположение языковых игр в иерархии лингвистических форм следующим образом: «Подобно всяким моделям, предназначенным для прояснения усложненного, непонятного, “языковые игры”, выступают в концепции Витгенштейна, прежде всего как простейшие или упрощенные способы употребления языка, дающие ключ к пониманию более зрелых и нередко неузнаваемо видоизмененных случаев» [4, с. 10].

Витгенштейн приходит к выводу о неразрывной связи самой организации текста и способа его прочтения. Иными словами, способ в значительной мере определяет само сообщение (если перефразировать высказывание М. Маклюэна medium is the message).

Безусловно, актуальной проблемой является адекватный способ прочтения языковой игры. Возможна ситуация прочтения одной и той же языковой игры разными читательскими (в широком смысле) стратегиями. Происходит искажение первоначального смысла, обусловленного языковой игрой. В этом случае смысловое наполнение определяется уже не столько «автором», а скорее «читателем».

Одним из ключевых аспектов в теории языковых игр является вопрос о правилах этих игр, т. к. правила, пожалуй, одна из важнейших составляющих в понятии игры. В своей работе «Состояние Постмодерна», Ж.Ф.

Лиотар одним из первых проследил связь категории нарратива и языковой игры и избрал последние методом исследования «прагматики научного знания». Вслед за Л.

Витгенштейном французский философ проводит параллель между языковой игрой и игрой в шахматы и высказывает три наблюдения по поводу правил и теории, предложенных Л. Витгенштейном.

Во-первых, правила языковых игр не содержат в себе своей легитимации, «но составляют предмет соглашения — явного или не явного — между игроками (что, однако, не означает, что эти последние выдумывают правила)» [5, с. 32].

Во-вторых, языковые игры предполагают четкую и довольно жесткую систему правил.

В-третьих, атрибутивным свойством языковых игр является их способность к противоборству, конкуренции. Языковые игры — агонистичны и конкурентны. Ж.Ф. Лиотар применяет концепцию языковых игр в качестве методологии по отношению к «рассказам, легитимирующим знание», иными словами, нарративам.

По отношению к языковой игре нарратив является категорией, задающей ей границы, рамки, а языковая игра представляет собой сам способ коммуникативного самоосуществления, бытия нарратива, сам способ интерпретации целого сообщения, а не отдельных объектно-атомарных ситуаций и действий на уровне предложения.

Но языковые игры благодаря своей коммуникативно-актуализующей составляющей позволяют сбыться повествованию непосредственно в акте чтения, интерпретации и понимания. Повествование становится «формой жизни», актуализованной именно благодаря языковой игре.

Можно сказать, что способность сообщать, участвовать в коммуникации, нарратив обретает с помощью языковых игр, являющихся его коммуникативным способом осуществления. Как отмечают В.А. Суровцев и В.Н. Сыров, любой нарратив должен быть “прочитан” и таким образом приведен в действие.

В этом случае и возникает языковая игра, которую можно назвать способом прочтения нарратива. Языковая игра актуализирует нарратив, при этом меняя подвижные границы коннотационного поля. [6]

Итак, анализ трудов Витгенштейна позволяет выявить базовый для нашего исследования принцип связи онтологической структуры мира и логико-понятийной структуры языка, а также гносеологическую установку рассмотрения языковых игр, как метода и способа актуализации языка, и нарратива в частности; дифференцировать нарратив в структуре языковой игры.

Таким образом, можно сказать, что нарратив является категорией, задающей границы, рамки, а языковая игра представляет собой способ самоосуществления, бытия нарратива.

При этом языковые игры, будучи способом коммуникативно-практического осуществления наррации, позволяют нарративу обрести смысло-транслирующую функцию, возможную лишь в случае проигрывания повествования в единстве мысли-слова-дела, составляющих языковую игру.

fЛитература

1. Витгенштейн Л. Философские исследования // Людвиг Витгенштейн. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. — С. 75-319.

2. Смирнов А.В. Методология Л. Витгенштейна // Методология гуманитарного знания в перспективе XXI века. К 80-летию профессора Моисея Самойловича Кагана. Материалы международной научной конференции. 18 мая 2001 г. Санкт-Петербург. Серия «Symposium». Выпуск №12. СПб.: 2001. С. 134-137.

3. Горин А.В. Границы языка и язык границ. Витгенштейн и дзэн. // Путь Востока. Проблема методов. Материалы IV Молодежной научной конференции по проблемам философии, религии, культуры Востока. Серия “Symposium”, выпуск 10. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. С.57-61.

4. Козлова М.С. Идея языковых игр // Философские идеи Людвига Витгенштейна. Сборник научных статей. М.: ИФРАН, 1996. С. 5-25.

5. Лиотар Ж.Ф. Состояние Постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии, Спб.: Алетейя, 1998. — 160 с.

6. Суровцев В.А. Сыров В.Н. Языковая игра и роль метафоры в научном познании.

Размещено на Allbest.ru

Источник: https://revolution.allbest.ru/philosophy/00939595_0.html

Scicenter1
Добавить комментарий