4. От Логико-философского трактата к Философским исследованиям (Л.

Читать

4. От Логико-философского трактата к Философским исследованиям (Л.
sh: 1: —format=html: not found

Людвиг Витгенштейн

Логико-философский трактат

© Ludwig Wittgenstein, 1922

© Предисловие. К. Королев, 2010

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Памяти моего друга

Дэвида Юма Пинсента2

Предисловие

…И все, что ведомо человеку, а не просто услышано, можно передать тремя словами.

Кюрнбергер3

По всей видимости, книгу эту по-настоящему поймет лишь тот, кто уже самостоятельно приходил к мыслям, в ней изложенным, – или по меньшей мере предавался размышлениям подобного рода. Это вовсе не учебник; работа эта достигнет своей цели, если сумеет доставить удовольствие тому, кто прочтет ее с пониманием.

В книге обсуждаются философские проблемы, и она показывает, как я полагаю, что эти проблемы возникают не в последнюю очередь из-за нарушений логики нашего языка. Смысл текста можно вкратце сформулировать следующим образом: все, что может быть сказано, должно быть сказано четко, а то, о чем нельзя сказать, следует обойти молчанием.

Иначе говоря, цель этой книги – обозначить предел мысли, точнее, не столько мысли, сколько способов ее выражения; ведь чтобы указать предел мысли, мы должны обладать способностью пребывать по обе стороны этого предела (то есть мыслить немыслимое). Посему подобного предела можно достичь лишь при помощи языка, и то, что в этом случае окажется по другую сторону предела, будет бессмыслицей.

Мне не хотелось бы сопоставлять собственные размышления с достижениями других философов. Написанное в этой книге ни в коей мере не притязает на новизну отдельно взятых формулировок; а то обстоятельство, что я не указываю источников, имеет простое объяснение: мне безразлично, размышлял ли прежде кто-либо другой о том, о чем думал я.

Упомяну лишь, что я весьма обязан великолепным работам Фреге4 и трудам моего друга г-на Бертрана Рассела 5, которые в немалой степени стимулировали мою мысль.

Если эта книга и ценна, то в двух отношениях: во-первых, в ней выражены мысли, и чем яснее эти мысли выражены – чем точнее их острие входит в голову, – тем книга ценнее.

При этом я отчетливо сознаю, что далек от возможного совершенства просто потому, что моих сил для осуществления этой задачи недостаточно. Быть может, другие, кто придет после, справятся лучше.

Напротив, истинность размышлений, изложенных на этих страницах, представляется мне неоспоримой и полной. Посему я уверен, что отыскал, в существенных отношениях, окончательное решение поставленных проблем. И если в этом я не ошибаюсь, то второй факт, обеспечивающий ценность данной книге, таков: она показывает, сколь малого мы достигаем, разрешив эти проблемы.

Резюме

1. Мир есть все то, что имеет место.

2. То, что имеет место – факт, – есть совокупность позиций.

3. Логической картиной фактов служит мысль.

4. Мысль есть суждение, наделенное смыслом.

5. Суждение – функция истинности элементарных суждений.

(Элементарное суждение есть собственная функция истинности.)

6. В общем виде функция истинности представляется как

Такова общая форма суждения.

7. То, о чем нельзя сказать, следует обойти молчанием.

* * *

1. Мир есть все то, что имеет место[1].

1.1. Мир – совокупность фактов, а не предметов.

1.11. Мир определяется фактами и тем, что все они суть факты.

1.12. Совокупность фактов определяет все то, что имеет место, а также то, что не имеет места.

1.13. Мир есть факты в логическом пространстве.

1.2. Мир членится на факты.

1.21. Всякий факт может иметь место или не иметь места, а прочее останется неизменным.

2. То, что имеет место – факт, – есть совокупность позиций.

2.01. Позиция определяется связями между объектами (предметами, вещами).

2.011. Для предметов принципиально, что они являются возможными элементами позиций.

2.012. В логике нет случайностей: если нечто может воплотиться в позиции, возможность возникновения позиции должна изначально присутствовать в этом нечто.

2.0121. Если выяснится, что ситуация включает в себя предмет, который уже существует сам по себе, это может показаться случайностью.

Если предметы (явления) способны воплощаться в позициях, эта возможность должна присутствовать в них изначально.

(Ничто в сфере логики не является просто возможным. Логика оперирует всеми возможностями, и все возможности суть ее факты.)

Мы не в силах вообразить пространственные объекты вне пространства или временны́е объекты вне времени; точно так же нельзя вообразить объект, лишенный возможности сочетаться с другими.

И если я могу вообразить объекты, сочетающиеся в позициях, то я не могу вообразить их вне возможности этого сочетания.

2.0122. Предметы независимы настолько, насколько они способны воплощаться во всех возможных позициях, но эта форма независимости является и формой связи с позициями, формой зависимости. (Невозможно, чтобы слова одновременно выступали и сами по себе, и в суждениях.)

2.0123. Если мне известен объект, то известны и все его возможные воплощения в позициях.

(Всякая из этих возможностей является составной частью природы объекта.)

Новые возможности возникнуть задним числом попросту не способны.

2.01231. Если я стремлюсь познать объект, мне нет необходимости узнавать его внешние свойства, но я должен узнать все его внутренние свойства.

2.0124. Если даны все объекты, значит, даны и все возможные позиции.

2.013. Каждый предмет и каждое явление сами по себе находятся в пространстве возможных позиций. Я могу вообразить это пространство пустым, но не способен вообразить объект вне этого пространства.

2.0131. Пространственный объект должен находиться в бесконечном пространстве. (Точка пространства – аргументное место.)

Пятну в поле зрения не обязательно быть красным, однако оно должно иметь цвет, поскольку оно, так сказать, окружено цветовым пространством. Тон должен иметь некую высоту, осязаемые предметы должны иметь некую твердость, и так далее.

2.014. Объекты содержат возможности всех ситуаций.

2.0141. Возможность воплощения в позиции есть форма объекта.

2.02. Объекты просты.

2.0201. Всякое утверждение о совокупностях разложимо на утверждения об элементах совокупностей и на суждения, которые описывают совокупности в их полноте.

2.021. Объекты образуют субстанцию мира. Вот почему они не могут быть составными.

2.0211. Если у мира нет субстанции, тогда осмысленность суждения зависит от истинности другого суждения.

2.0212. В этом случае мы не можем нарисовать картину мира (равно истинную или ложную).

2.022. Очевидно, что мир воображаемый, сколько угодно отличный от реального, должен иметь с последним нечто общее – форму.

2.023. Объекты суть то, что составляет эту неизменяемую форму.

2.0231. Субстанция мира способна определять только форму, но не материальные свойства. Ибо лишь посредством суждений проявляются материальные свойства – лишь посредством конфигурации объектов.

2.0232. В известном смысле объекты бесцветны.

2.0233. Если два объекта обладают одинаковой логической формой, единственное различие между ними, оставляя в стороне внешние свойства, заключается в том, что они различны.

2.02331. Либо предмет (явление) обладает свойствами, которых лишены все прочие, и в этом случае мы можем целиком положиться на описание, чтобы отличить его от остальных; либо, с другой стороны, несколько предметов (явлений) наделены общими свойствами, и в таком случае различить их не представляется возможным.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=610899&p=1

4. От

4. От Логико-философского трактата к Философским исследованиям (Л.

Людвиг Витгенштейн (1889-1951) — один из самых оригинальных и влиятельных мыслителей XX столетия, в творчестве которого соединились идеи зародившейся в Англии аналитической философии и континентальной, прежде всего немецкой мысли (И. Кант, А. Шопенгауэр и другие). В работах Витгенштейна заметно влияние античной классики (Платон, софисты), философии жизни (Ф. Ницше), прагматизма (У.

Джеймс) и других течений. Вместе с тем он самобытный мыслитель, органично соединивший две характерные черты философии XX века: интерес к языку и поиск смысла, сути философствования.

В аналитической философии ему суждено было занять особое место, стать центральной фигурой, без которой уже трудно представить общую панораму этого движения и даже современный облик мирового философского процесса в целом.

В философском творчестве Витгенштейна выделяются два периода — ранний (1912 — 1918) и поздний (1929-1951), связанные с созданием двух концепций-антиподов. Первая из них представлена в «Логико-философском трактате» (1921), вторая наиболее полно развернута в «Философских исследованиях» (1953).

Тексты философа необычны по форме: они составлены из кратких пронумерованных мыслей-фрагментов. В «Трактате» это строго продуманная череда афоризмов, в отличие от «Исследований», выполненных совсем в ином ключе — как собрание «эскизных» заметок, не подчиненных четкой логической последовательности.

Созданные в разное время, с разных позиций две концепции Витгенштейна «полярны» и вместе с тем не чужеродны друг другу. В обеих раскрывается принципиальная связь философских проблем с глубинными механизмами, схемами языка. Развивая первый подход, Витгенштейн продолжал дело Фреге и Рассела. Вторая, альтернативная программа скорее напоминала позднего Мура.

«Ранняя» и «поздняя» концепции Витгенштейна — это как бы «предельные» варианты единого философского поиска, длившегося всю жизнь. Чего же искал философ? Если попытаться ответить одним словом, то можно сказать: ясности.

Девиз автора «Логико-философского трактата»: «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, о том же, что высказыванию не поддается, следует молчать».

Поиск ясности предполагал умение обнажать мысль, снимать с нее «маски» языка, обходить сбивающие с толку языковые ловушки, выпутываться из них, а уж коль скоро мы попали в какую-то из них, то и умение выбраться из нее.

С этой точки зрения две его концепции нацелены на решение единой задачи — формирование способов, навыков, приемов корректного (проясненного) соотнесения двух «миров» — вербального и реального, вербального (речевого) разумения и реалий мира (событий, вещей и форм жизни, действий людей). Разнятся же два подхода методами прояснения. В одном случае это искусственно строгие процедуры логического анализа, в другом — изощренные приемы лингвистического анализа — «высвечивания» способов применения языка, каков он есть, в различных ситуациях, контекстах его действия.

Главный труд раннего Витгенштейна — «Логико-философский трактат» (латинское название — «Tractatus logico-philosophicus») — был вдохновлен, по признанию автора, трудами Фреге и Рассела.

Общими ориентирами стали для Витгенштейна мысль Рассела «логика есть сущность философии» и поясняющий ее тезис Введение в философию [Текст]: Фролов И.Т. и др. — 3-е изд., перераб. и доп. — М.: Республика, 2005. — 623 с. : философия — учение о логической форме познавательных высказываний (предложений).

Лейтмотив «Трактата» — поиск предельно ясной логической модели знания-языка и общей формы предложения. В нем, по замыслу Витгенштейна, должна быть ясно выявлена сущность любого высказывания (осмысленного утверждения о той или иной ситуации).

А тем самым должна быть раскрыта и форма постижения факта, этой основы основ подлинного знания о мире.

Концепция сочинения базировалась на трех принципах: толковании терминов языка как имен объектов, анализе элементарных высказываний — как логических картин простейших ситуаций (конфигураций объектов) и сложных высказываний — как логических комбинаций элементарных предложений, с которыми соотнесены факты. Совокупность истинных высказываний в результате мыслилась как картина мира.

«Логико-философский трактат» — своеобразный перевод идей логического анализа на философский язык. За основу была взята схема соотношения элементов знания в «Началах математики» Б. Рассела и А. Уайтхеда. Ее базис элементарные (атомарные) высказывания.

Из них с помощью логических связей (конъюнкции, дизъюнкции, импликации, отрицания) составляются сложные (молекулярные) высказывания. Они толкуются как истинностные функции простых.

Иными словами, их истинность или ложность определяются лишь истинностными значениями входящих в них элементарных предложений — независимо от их содержания. Это делает возможным логический процесс «исчисления высказываний» по чисто формальным правилам.

Данной логической схеме Витгенштейн придал философский статус, истолковав ее как универсальную модель знания (языка), зеркально отражающую логическую структуру мира. Так логика в самом деле была представлена как «сущность философии».

В начале «Логико-философского трактата» вводятся понятия «мир», «факты», «объекты». И разъясняется, что мир состоит из фактов (а не вещей), что факты бывают сложные (составные) и простые (уже неделимые далее на более дробные факты). Эти (элементарные) факты — или события — состоят из объектов в той или иной их связи, конфигурации.

Постулируется, что объекты просты и постоянны. Это — то, что в разных группировках остается неизменным. Поэтому они выделены в качестве субстанции мира (устойчивое, сохраняющееся) — в отличие от событий. События как возможные конфигурации объектов — это подвижное, изменяющееся.

Другими словами, «Трактат» начинается с определенной картины мира (онтологии). Но в реальном исследовании Витгенштейн шел от логики. А уж затем достроил ее (или вывел из нее) соответствующую ей онтологию.

Расселу понравилась эта концепция, удачно дополнившая его новую атомистическую логику соответствующей ей онтологией и теорией познания, и он дал ей название «логический атомизм». Витгенштейн не возражал против такого названия.

Ведь придуманная им схема соотношения логики и реальности и в самом деле не что иное, как логический вариант атомистики — в отличие от психологического варианта Дж. Локка, Д. Юма, Дж.С. Милля, для которых все формы знания выступали как комбинации чувственных «атомов» (ощущений, восприятий и т.п.).

Тесная связь логики с теорией познания (эпистемологией) обусловливалась у Витгенштейна тем, что логические атомы — элементарные высказывания повествуют о событиях.

Логическим комбинациям элементарных высказываний (по терминологии Рассела, молекулярным предложениям) соответствуют ситуации комплексного типа, или факты. Из «фактов» складывается «мир». Совокупность истинных предложений дает «картину мира».

Картины мира могут быть разными, поскольку «видение мира» задается языком, и для описания одной и той же действительности можно использовать разные языки (скажем, разные «механики»).

Важнейшим шагом от логической схемы к философской картине знания о мире и самого мира стало толкование элементарных высказываний как логических «картин» фактов простейшего типа (событий). В результате все высказываемое предстало как фактичное, то есть конкретное, или обобщенное (законы науки) повествование о фактах и событиях мира.

В «Логико-философском трактате» была представлена тщательно продуманная логическая модель «язык — логика — реальность», проясняющая, по убеждению автора, границы возможностей постижения мира, определяемые структурой и границами языка. Высказывания, выходящие за эти границы, оказываются, согласно Витгенштейну, бессмысленными.

Тема осмысленного и бессмысленного главенствует в «Логико-философском трактате». Основной замысел труда, как разъяснял автор, состоял в том, чтобы провести «границу мышления, или, скорее, не мышления, а выражения мысли».

Провести границу мышления как такового Витгенштейн считал невозможным: «Ведь для проведения границы мышления мы должны были бы обладать способностью мыслить по обе стороны этой границы (то есть иметь возможность мыслить немыслимое). Такая граница поэтому может быть проведена только в языке, а то, что лежит за ней, оказывается просто бессмыслицей» [1].

Весь корпус осмысленных высказываний составляют, по Витгенштейну, информативные повествования о фактах и событиях в мире, охватывающие все содержание знания. Что касается логических предложений, то они обеспечивают формальный аналитический аппарат («строительные леса») знания, они ни о чем не информируют, не повествуют и тем самым оказываются бессмысленными.

Но бессмысленное не означает бессмыслицы, ибо логические предложения, хотя и не имеют содержательной (фактической) информации о мире, составляют формальный аппарат знания.

Тщательно исследуя область знания как того, что может быть высказано, Витгенштейн пытался также выявить, сколь важную роль в философском мироуяснении играет невысказываемое — то, что может быть лишь показано, наглядно продемонстрировано.

Проводя границу (в духе Канта), отделяющую знание (высказываемое) от того, «о чем невозможно говорить» и следует хранить «молчание», философ подводил читателя к мысли: именно тут, в особой сфере человеческого духа (ей даются имена «мистическое», «невыразимое») рождаются, живут, так или иначе вненаучным способом решаются, чтобы потом возникнуть вновь, в ином обличье, самые важные и потому наиболее интересные для философа проблемы. К тому, о чем невозможно говорить, философ относит и все высокое: религиозный опыт, этическое, постижение смысла жизни. Все это, по его убеждению, неподвластно словам и может быть явлено лишь делом, жизнью.

Источник: https://fil.bobrodobro.ru/237

Дж Реале и Д Антисери Западная философия от истоков до наших дней От романтизма до наших дней (4)

4. От Логико-философского трактата к Философским исследованиям (Л.

Людвиг Витгенштейн родился в Вене в 1889 г. Его отец Карл Витгенштейн был среди основателей сталелитейной промышленности империи Габсбургов. В 1906 г. он отправил сына учиться в Англию. Закончив техническую школу, Людвиг стал студентом инженерного факультета Манчестера, а оттуда в 1911 г.

по совету Фреге отправился в Кембридж (Trinity College). Здесь под руководством Рассела он изучал основы математики. Но вспыхнувшая в 1914 г. война заставила философа уйти добровольцем на фронт. Захваченный в плен, он оказался в итальянской тюрьме в Кассино. После освобождения в августе 1919 г.

он обсуждает с Расселом в Голландии рукопись своей работы, озаглавленной по предложению Джорджа Мура «Tractatus logico-philosophicus» («Логико-философский трактат»).С 1920-го по 1926 г. он преподавал в начальной школе в маленьких провинциях Нижней Австрии, затем строил дом для своей сестры.

Вернувшись в Кембридж, Витгенштейн начал преподавать в 1930 г. в Trinity College. В 1939 г. сменил Мура на кафедре философии. Во время Второй мировой войны философ не погнушался работой санитаром в одном из лондонских госпиталей, затем лаборантом в Ньюкасле. Последние лекции относятся к 1947 г. Затем год одиночества в Ирландии.

Навестив в 1949 г. своего бывшего ученика, американца Нормана Малколма, философ узнает по возвращении в Кембридж, что болен раком.

Малколм, бывший в день смерти 29 апреля 1951 г. рядом с учителем, слышал последние слова Витгенштейна: «Скажите им, что это была восхитительная жизнь!» «Ими» были близкие друзья философа, комментирует Малколм, «и, когда я думаю о его глубоком пессимизме, об умственном и моральном напряжении и

462

Людвиг Витгенштейн (1889—1951)

Витгенштейн: «Логико-философский трактат» 463

страданиях, о беспощадности, с которой он эксплуатировал собственный интеллект, о его потребности в нежности, с которой соединялась горечь, отталкивавшая привязанность, мне все кажется, что он был невыносимо несчастлив. Тем не менее, умирая, он повторял самому себе: «;Какая была сказочная жизнь!»; Странные и таинственно волнующие слова».

2. «ЛОГИКО-ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ»

«Трактат» вышел в 1921 г. на немецком языке в «Натурфилософских анналах» (XIV, 3—4, 185—262), и уже через год появилась английская версия в Лондоне с предисловием Б. Рассела. Основные тезисы Витгенштейна звучат так: «Мир есть все, что происходит. Мир — целокупность фактов, а не предметов [1, 1.1].

Происходящее, факт, — существование со-бытий. Со-бытие — связь объектов (предметов, вещей) [2, 2.01]. Объект прост [2.02]. Объекты образуют субстанцию мира. Потому они не могут быть составными [2.021]. Устойчивое, сохраняющееся и объект суть одно и то же. Объект — устойчивое, сохраняющееся; конфигурация — меняющееся, нестабильное [2.027, 2.

0271]. Мы создаем для себя картины фактов [2.1]. Картина — модель действительности [2.12]. То, что в картине должно быть общим с действительностью, дабы она могла по-своему — верно или неверно — изобразить ее, есть присущая ей форма изображения [2.17]. Мысль — логическая картина факта [3]. Имя обозначает объект.

Объект — его значение («А» есть тот же знак, что и «А»)[3.203]. Мысль — осмысленное предложение [4]. На первый взгляд предложение — как оно, например, напечатано на бумаге — не кажется картиной действительности, о которой в нем идет речь.

Но и нотное письмо на первый взгляд не кажется изображением музыки, а наше фонетическое (буквенное) письмо — изображение нашей речи. И все-таки эти знаковые языки оказываются даже в обычном смысле слова изображениями того, что они представляют [4.011].

Граммофонная пластинка, музыкальная тема, нотная запись, звуковые волны — все они находятся между собой в таком же внутреннем отношении отображения, какое существует между языком и миром [4.014]. О чем нельзя говорить, о том следует молчать [7]»1.

1 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 5-24, 73.

464 Рассел, Витгенштейн и философия языка

Мы видим в «Трактате» определенную онтологию. Теории реальности соответствует теория языка. Язык (согласно так называемому раннему Витгенштейну) есть «проективное изображение» реальности.

Мы изготавливаем факты из изображений. То, что изображение обязано иметь общего с реальностью, это — точным или ложным образом — форма символического изображения.

Следовательно, мысль проективно отражает реальность. Например, предложение «Сократ — афинянин» описывает факт гражданства Сократа.

Молекулярное предложение «Сократ — афинянин и учитель Платона» отсылает к сложному факту, устанавливающему не только гражданство Сократа, но и взаимосвязь с Платоном.

Простой факт делает истинным или ложным простое предложение, а молекулярный факт есть комбинация простых фактов, делающих истинным или ложным молекулярное предложение.

3. АНТИМЕТАФИЗИКА ВИТГЕНШТЕЙНА

Между предложениями нет иерархии, можно говорить лишь о наборе их. Полное собрание предложений — целостное знание. Как далеко простирается знание? Как располагается реальность, фигуративно проектируемая посредством языка? Нельзя сказать, что эти проблемы сильно беспокоили Витгенштейна.

Для обоснования теории языка ему пришлось изобрести свою онтологию. Исследователи (например, Маслоу, Шпехт) в оценке ее расходятся с Расселом и неопозитивистами, трактовавшими фигуративно изображенную реальность как реальность эмпирическую. «Пространство, время, цвет, — пишет Витгенштейн в «;Трактате»;, — суть формы предметов».

Ясно, что все пространственно-временное, колоритное, так или иначе физически ощущаемо. «Целокупность истинных предложений — наука в ее полноте (или целокупность наук) [4.11]. Философия не является одной из наук. (Слово «философия» должно обозначать нечто, стоящее под или над, но не рядом с науками.) [4.111].

Цель философии — логическое прояснение мыслей. Философия не учение, а деятельность [4.112]»1.

«Смысл предложений — его соответствие и несоответствие возможностям существования или не-существования со-бытий [4.2]»2.

1 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 24.

2 Там же, с. 29.

Витгенштейн: антиметафизика 465

Критику метафизики Витгенштейн начинает так. Люди не в состоянии непосредственно извлечь из повседневного языка его логику. «Язык переодевает мысли. Причем настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме облаченной в нее мысли; дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить о ней по форме тела.

Молчаливо принимаемые соглашения, служащие пониманию повседневного языка, чрезмерно сложны. Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны… Большинство предложений и вопросов философа коренится в нашем непонимании логики языка… И неудивительно, что самые глубокие проблемы — это, по сути, не проблемы. Вся философия — это критика языка [4.002, 4.

003, 4.0031]»1.

Философское произведение состоит в истолковании. Философская активность проясняет комбинации символов между собой. Так, на долю философии выпадает деятельность по прояснению характера утверждений эмпирических наук, логических тавтологий и псевдосуждений метафизики.

Таковы основные идеи «Трактата». Философ, разумеется, отдает себе отчет в том, что по ту сторону науки есть мир. «Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем не были бы затронуты этим… Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы.

(Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.) В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это — мистическое» [6.52—6.522]. Мистическое — не то, как мир есть, а что он есть. «Смысл мира должен находиться вне мира.

В мире все есть, как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности — а если бы она и была, то не имела бы ценности… То, что делает его не случайным, не может находиться в мире, ибо иначе оно бы вновь стало случайным. Оно должно находиться вне мира… Высшее не выразить предложениями… Так же, как со смертью, мир не изменяется, а прекращается.

Смерть не событие жизни. Стало быть наша жизнь не имеет конца, так же как наше поле зрения не имеет границ [6.41, 6.42, 6.431, 6.4311]»2.

Смысл мира следует искать вне его. Конечно, тогда не останется и вопросов, но это и есть ответ. Проблема жизни решается в момент ее исчезновения. Это и есть так называемая мистическая часть «Трактата»,

1 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 18—19. 2 Там же, с. 70—71, 72

466 Рассел, Витгенштейн и философия языка

4. НЕНЕОПОЗИТИВИСТСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ «ТРАКТАТА»

Читаемый, обсуждаемый и толкуемый в разных перспективах «Трактат» стал одним из самых влиятельных философских сочинений нашего века.

Неопозитивисты, вычеркнув мистическую его часть, сделали акцент на антиметафизической установке, теории тавтологичности логических утверждений.

Атомарные предложения стали именоваться протокольными, а философии досталась роль уточняющей научный язык деятельности. Кто-то из ученых назвал даже «Трактат» Библией неопозитивизма.

Сегодня этот образ слегка померк: вспомнили, что Витгенштейн не был членом Венского кружка, никогда не посещал его заседаний, наконец, неопозитивистам не сочувствовал, что следует из «Писем Энгельману» (1967) и «Писем Людвигу фон Фикеру» (1969). В письме Фикеру 1919 г.

(за три года до приезда М. Шлика, основателя Венского кружка, в австрийскую столицу) Витгенштейн пишет по поводу публикации «Трактата»: «Возможно, будет полезно, если я напишу пару слов о моей книге. Из чтения ее, я уверен, Вы не извлечете ничего особенного.

Вы не поймете ее, а аргументы покажутся Вам странными. На самом деле ничего странного в них нет, ибо смысл книги этический. Однажды я даже хотел сделать добавление в Предисловие, и я сделаю это сейчас для Вас, ибо это ключ к пониманию работы.

Действительно, в ней есть две части: та, что написана, и другая, ненаписанная. Именно вторая важнее…»

Не потому ли важнее ненаписанное, что касается трудновыразимого — религии и этики? Так сопрягаются логика и философия «Трактата» с его мистическим фоном. Проблемой основания, по мнению А. Яника и С. Тулмина («Великая Вена», 1973), перед Витгенштейном стоял вопрос, как найти метод примирения физики Герца и Больцмана с этикой Кьеркегора и Толстого.

Неопозитивисты, не понимая глубины этой проблемы, называли нонсенсом мистические колебания философа. «Целое поколение учеников, — комментирует ситуацию Энгельманн, — считали Витгенштейна позитивистом, и у него немало было с ними общего: линия на разделение того, о чем можно говорить, и того, о чем следует молчать, была ими продолжена.

Разница лишь в том, что последние решительно не имели того, что стоило умолчания. Суть позитивизма в установке, что только проговариваемое обладает ценностью. Позиция Витгенштейна была противоположной: все самое ценное в человеческой жизни таково, — он искренне в это верил, — что о нем не следует говорить.

Когда все же он предпринял попытку измерить область непроговариваемого и вместе с тем далеко непустячного, то оказалось, что это не берег исследованного им острова, а целый океан».

Витгенштейн: «Философские исследования» 467

5. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ФИЛОСОФИИ

В предисловии к «Трактату» Витгенштейн написал: «Истина идей, здесь изложенных, вне всяких подозрений и окончательна». И философ замолчал. Проблемы определенным образом разрешены, а 14 июля 1924 г.

он ответил Кейнсу, пытавшемуся вернуть Витгенштейна в Кембридж: «Вы просите, чтобы я нашел в себе силы и возможность для научной работы. Нет, здесь уже ничего нельзя поделать, во мне нет достаточно сильного импульса для таких занятий.

Все, что я хотел сказать, сказано, источник иссяк. Возможно, звучит странно, но это так».

На самом деле не все проблемы были окончательно решены, и уже в январе 1929 г. мы видим Витгенштейна в Кембридже. Мотив возвращения к философии созрел в марте 1928-го, во время конференции в Вене, собранной математиком-интуиционистом Л. Э. Брауэром (L. E. Brouwer).

Кроме того, не забудем: 1) встречи Витгенштейна с членами Венского кружка, подробно описанные Вайсманом в книге «Витгенштейн и Венский кружок» (1967); 2) многократные переговоры с Рамсеем по поводу ревизии расселовских «Principia mathematica» и некоторых тезисов «Трактата», относящихся к основаниям логики и математики; 3) опыт работы с детьми в школе и анализ детского языка.

Так возникла новая теоретическая перспектива интерпретации языка, заявленная в работах: « Философские наблюдения» (1929—1930), «Философская грамматика» (1934), «Голубая и коричневая книги» (1935), «Замечания по основаниям математики» (1944), «О точности» (1951), наконец, «Философские исследования» в двух частях (1945— 1949), самое зрелое произведение Витгенштейна.

6. «ФИЛОСОФСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ» И ТЕОРИЯ ЯЗЫКОВЫХ ИГР

«Философские исследования» начинаются суровой критикой традиционных интерпретативных схем, рассматривающих язык как собрание имен, деноминатов и десигнатов объектов, названий вещей и лиц, объединенных логико-семантическим аппаратом со связками «есть», «или», «если, то» и т. д. Ясно, что задача понимания здесь сводится к даче объяснений посредством явных дефиниций. Такие «остенсивные» (ostentation — перефразировка) дефиниции постулируют серию актов и ментальных процессов,

468 Рассел, Витгенштейн и философия языка

образующих переход от языка к реальности. Теории рафигурации (языкового изображения), логического атомизма и ментализма, как видим, тесно связаны.

На самом деле языковая игра в деноминацию вовсе не изначальна. Даже когда я указываю на вещь или человека, называя по имени: «это Мария», «это красное», — мой собеседник лишен определенности относительно качественных свойств указываемых объектов.

Сообщая, что каждое слово этого языка что-то обозначает, мы не сообщаем ничего по существу, — пишет Витгенштейн в «Замечаниях по основаниям математики». — Полагают, что обучение языку состоит в наименовании предметов: людей, форм, цветов, болезненных состояний, настроений, чисел и т. д. Назвать их — словно прикрепить ярлык к вещи.

Можно сказать, что так мы готовимся к употреблению слов. Так к чему же мы готовимся?

«Мы называем вещи и затем можем о них говорить, беседуя, можем ссылаться на них… В то время как способы действия с нашими предложениями многообразны. Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет! [27]»1. Можно ли их назвать наименованиями предметов?

Языковых игр бесконечно много, как бесконечны способы использования слов, знаков, пропозиций. Множественность не есть что-то фиксированное, данное раз и навсегда. Одни игры рождаются, другие, старея, исчезают. Само слово «игра» указывает на факт, что язык, говорение, будучи типом активности, составляют часть жизни.

Попробуем оценить множественность лингвистических игр из следующих (и подобных им других) примеров:

«Отдавать приказы или выполнять их… Решать арифметические задачи… Переводить с одного языка на другой… Спрашивать, благодарить, проклинать, приветствовать, молить [23]»2.

Интересно, как нынешние логики оценили бы такую структуру языка и множественность способов его употребления?

7. ПРОТИВ ЭССЕНЦИАЛИЗМА

Язык как активность есть часть жизни. Так редукционистская модель логического атомизма приходит в негодность. Понятие «языковой игры» введено не в целях «грядущей регламентации

1 Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 90.

2 Там же, с. 91.

Витгенштейн: принцип пользования 469

языка», а как указание на его альтернативные функции, которые посредством сходства и различия описывают и показывают употребление слов в контексте жизни, институтов и человеческого поведения.

Вместе с логическим атомизмом разбит вдребезги и ментализм, неиссякаемый источник недоразумений, порожденных магией остенсивной модели.

Когда, по аналогии с миром физических объектов, мы не можем указать на «одно телесное действие, которое бы называлось указанием на форму (в отличие, скажем, от цвета), то мы говорим, что этим словам соответствует некая духовная деятельность. Там, где наш язык предполагает наличие тела, там склонны говорить о существовании духа [36]»1.

Не принимает Витгенштейн и эссенциализм, усматривающий вечные субстанции. Идея кристальной чистоты логики также отвергнута.

Вместо того чтобы искать сходное в том, что мы называем языком, «я говорю, что нет общего основания для употребления одного и того же слова, просто слова роднятся одно с другим множеством различных способов». Благодаря этому родству или родствам, мы и называем их «языками».

Понятие обозначает «семейное сходство». Такие понятия, как «предложение», «слово», «доказательство», «дедукция», «истина», не есть сверхпонятия, устанавливающие сверхпорядок. Если их и употребляют, то так же, как и слова «стол», «лампада», «дверь».

По существу, продолжает Витгенштейн, язык не есть формальное единство, как мы воображали, — это семейство конструктов, более или менее похожих друг на друга. «Как же тогда быть с логикой? Ведь ее строгость оказывается обманчивой.

А не исчезает ли вместе с тем и сама логика? Ибо как логика может поступиться своей строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгости, понятно, не приходится. Предрассудок кристальной чистоты логики может быть устранен лишь в том случае, если развернуть все наше исследование в ином направлении…

Проблемы решаются не через приобретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известного. Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка… Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее пределы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повторяет ее нам.

Когда философы употребляют слово — «;знание»;, «;бытие»;, «;объект»;, «;я»;, «;предложение»; , «;имя»; — и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: откуда оно родом? [108—109, 115, 116]»2.

1 Витгенштейн Л. «Философские исследования» // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 96-97.

2 Там же, с. 126-128.

470 Рассел, Витгенштейн и философия языка

8. ПРИНЦИП ПОЛЬЗОВАНИЯ И ФИЛОСОФИЯ КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ТЕРАПИЯ

Язык — это игра, а значение слова есть его употребление. Существуют также правила пользования. Следовать правилу — все равно что подчиняться команде: со временем образуется привычка подчиняться. Следовать правилу, вступать в общение, отдать приказ, сыграть партию в шахматы — все это суть привычки (обычаи, институты).

Правила, образующиеся в результате дрессировки, социальны по своему характеру. В том смысле, в каком существуют процессы (также и процессы психические), характерные для понимания, понимание не есть психический процесс. Образ, державший мысль в заключении, был связан с фактом, что ментальный мир населен призраками, т. е. философскими проблемами.

«Но это не эмпирические проблемы, а проблемы, решение которых приходит через проникновение в способ действия нашего языка, вопреки мощной тенденции непонимания. Проблемы разрешаются не в процессе порождения нового опыта, а скорее тогда, когда усваивается и упорядочивается давно известное.

Философия — борьба против колдовских чар нашего интеллекта посредством языка».

«Философские проблемы возникают, когда язык на каникулах. Решение — в анализе. Философов, использующих слова «;знание»;, «;бытие»;, «;объект»;, «;я»;, «;пропозиция»;, «;имя»; в попытке уловить сущность вещи, следует постоянно спрашивать: было ли данное слово когда-нибудь эффективно использовано в языке, считающемся родиной этого слова?»

Мы возвращаем слова от метафизического к их повседневному употреблению, поскольку язык составляет часть нашей естественной истории, так же как ходить, есть, пить, играть. Язык действует на фоне человеческих нужд в определенной человеческой среде.

«Для большого класса случаев — хотя и не для всех, — где употребляется слово «;значение»;, можно дать следующее его определение: значение слова — это его употребление в языке. А значение имени иногда объясняет, указывая на его носителя…

Философ лечит вопрос: как болезнь [43, 255]»1.

«Не ищите смысл, ищите употребление, — повторял Витгенштейн в Кембридже и добавлял: — То, что я даю, это морфология выражения в использовании. Я доказываю, что у всякого выражения есть функции, о которых вы и не подозревали. В философии мы вынуждены обращаться с понятием определенным способом. Я предлагаю

Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 99, 174.

Витгенштейн — учитель начальной школы 471

предположить и даже изобрести другие способы его использования. Я выдвигаю возможности, о которых вы никогда и не думали. Думаете, что есть одна, максимум две возможности. Я предлагаю вам подумать о других. Более того, я доказываю, что абсурдно ждать, что понятие приспосабливается к таким тесным возможностям.

Я освобождаю вас, таким образом, от ментальных судорог, чтобы вы смогли осмотреть пространство использования слов и выражений и описать различные другие типы употребления». Итак, философия (почти как психотерапия) врачует языковые болезни. «Какова твоя цель в философии? — Показать мухе выход из мухоловки [309]»1.

9. ВИТГЕНШТЕЙН — УЧИТЕЛЬ НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЫ

Вернувшись из заключения в итальянской тюрьме и получив диплом в Вене, Витгенштейн целых шесть лет (1920—1926) учительствовал в трех небольших селениях Нижней Австрии.

Это не просто забавный биографический факт, в нем можно увидеть две решенные задачи: 1) контакт с живым языком детей помог заземлить многие сложные академические проблемы при переходе к так называемой «второй философии»; 2) философ составил вместе с учениками «Словарь для начальных школ», без которого педагоги не обходятся и сегодня.

Школа, где преподавал Витгенштейн, была реформирована на основе принципов вюрцбургской школы, социал-демократом О. Глокелем (О. Glokel) и гештальт-теоретиком К. Бюлером (К.

Buhler), отстаивавшими приоритет личностного начала в отличие от ассоцианистских теорий.

Основатели школы задались целью выпустить генерацию людей трудолюбивых, решительных, справедливых, морально устойчивых, самостоятельных, понимающих важность культурных ценностей и умеющих их создавать.

Некоторые из казавшихся странными школьных новаций (уроки моделирования с деревом и бумагой, экскурсии, перечни слов, аргументации и др.) приписывались Витгенштейну, оригинальность метода которого была в установке на диалект в преподавании языка и введении его в специальные области (математики, биологии, астрономии, истории и т. п.).

Что касается упомянутого «Словаря», то он состоял из простых повседневных слов и выражений австрийских детей альпийского

Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские работы. Ч. 1. — М.: «Гнозис», 1994. — С. 186.

472 Рассел, Витгенштейн и философия языка

региона («дом», «кухня», «домашние животные», «хлев», «крестьянские работы», «огород», «деревья», «цветы», «лес», «птицы», «охота», «ремесла», «ручной инвентарь», «веса и меры», «коммунальное хозяйство»).

Не остались без внимания и религия, жизнь прихожан, болезни, психология и все, что связано с человеческими телом и душой. Витгенштейн определенно хотел сделать своих детей рачительными хозяевами языка как родного обиталища.

Несомненно, его интересовало и то, как расширить лингвистический спектр, ибо чем шире языковое употребление, тем больший спектр реальности попадает в сферу понимания.

Судя по « Словарю», языковые игры касались множества дисциплин, таких как механика, астрономия, биология, ботаника, архитектура и даже анатомия. Скелет кота, сделанный учениками при содействии Витгенштейна, можно сегодня увидеть среди экспонатов Dokumentation di Kirchberg am Wechsel.

473

Источник: https://textarchive.ru/c-2056637-p24.html

Особенности «стандартных» интерпретаций «Tractatus Logico-Philosophicus» Л. Витгенштейна

4. От Логико-философского трактата к Философским исследованиям (Л.

АННОТАЦИЯ

Статья выявляет и описывает ключевые особенности «стандартных» интерпретаций «Логико-философского трактата»: два уровня бессмысленного, изобразительную теорию языка, этическую идею и роль иррационального в «Трактате». Также рассматриваются основные представители данного течения,  дается краткий обзор их основных идей относительно ранней философии Л. Витгенштейна. 

ABSTRACT

The article identifies and describes key features of the «standard» interpretations of «Tractatus Logico-Philosophicus»: two levels of nonsense, picture theory of language, the ethical idea and the role of the irrational in the «Tractatus». It also discusses the main representatives of this movement, and gives a brief overview of their ideas about the philosophy of the early Wittgenstein.

История изучения «Логико-философского трак­тата» традиционно делится на три этапа: «позитивистский», «стандартный» и «новый». Каждый из них имеет в своей основе различные концепции понимания идей Л. Витгенштейна. «Стандартные» интерпретации широко известны и влиятельны в философском сообществе.

Глубина и последовательность самых ярких представителей данного направления позволила им дать ясные ориентиры для понимания «Логико-философского трактата» и вытеснить идеологию логического позитивизма из данной области.

В настоящее время «стандартные» интерпретации столкнулись с серьезным вызовом со стороны «новых витгенштейнианцев», отстаивающих совершенно иную точку зрения на роль и место «Логико-философского трактата» в общей палитре философии Витгенштейна.

Тем не менее, нельзя сказать, что «стандартные» интерпретации уступают в этом новом споре. Для обеспечения лучшего понимания основных тенденций в исследовании философии Л.

Витгенштейна за рубежом в данной статье постав­лены следующие цели: 1) определение значения «стандартных» интерпретаций, выявление их ключевых особенностей в традиции изучения «Логико-философского трактата», 2) представление широты и разнообразия точек зрения, внутренней пестроты «стандартных» интерпретаций.

«Стандартные» интерпретации возникли в 50-х годах, чему способствовал ряд причин. 1) Логический позитивизм постепенно утрачивает былое влияние, сталкиваясь с трудностями и парадоксами собственной парадигмы. Растет авторитет других направлений в аналитической философии. В частности, оксфордской школы обыденного языка. 2) Людвиг Витгенштейн умирает.

При жизни он очень ревностно относился к трактовкам своей работы. Но после его смерти остается плеяда учеников, знавших Витгенштейна лично, способных объяснять противоречия в его философии уже без упрека со стороны учителя. 3) В 1953 г., через два года после смерти автора, публикуются «Философские исследования».

Впоследствии влиятельнейший труд, обессмертивший имя Витгенштейна, заставил по-новому прочитать «старого Витгенштейна», открыть его философию с совершенно новой стороны. 4) Постепенно, изначально узкий круг специалистов, а потом и широкая общественность получают доступ к черновикам Витгенштейна, его письмам и дневникам.

Результатом становится пристальное внимание к предтечам и акцентам философии Витгенштейна, ранее безвестным.

Если Венский Кружок считал Витгенштейна эмпириком и верификационистом, то следующее поколение интерпретаторов не были в этом настолько уверены. Более того, о единстве позиций в рамках «стандартных» интерпретаций не может быть и речи.

Некоторые исследователи (Макс Блэк, Дэвид Пирс) считают «раннего» Витгенштейна семанти­ческим реалистом. По этой позиции, значение лингвистических выражений не зависит от наших лингвистических предпочтений. Между именами и объектами установлены прочные связи.

Витгенштейн придерживается специфического набора тезисов о мире в начале «Трактата», по которому мир представляет собой совокупность неделимых элементов. Из такой онтологии следует соответствующая теория языка. По этой системе значение лингвистических выражений не зависит от того, что мы в них вкладываем.

Способность языка репрезентовать мир основана на связи имен и простых объектов.

Пирс пишет: «Витгенштейн – реалист (язык принимает некоторые частные параметры на поверх­ности, но в своей глубине он основан на инстинктивной природе объектов, они не наше изобретение, но даны нам в мистической независимости)» [11: 8].

Если представить Витгенштейна как реалиста, то это проводит четкую грань между «ранним» и «поздним» периодом его творчества. По Пирсу, Витгенштейн «не-критический реалист», философ не-Кантианского типа [11: 9]. Соотношение имен и объектов для него сродни мистическому опыту.

Интересную интерпретацию Витгенштейна представил знаменитый финский философ Яакко Хинтикка. С его точки зрения, философия Витгенштейна стоит полностью на «плечах Рассела», его атомарные факты – это объекты знакомства Рассела, который в свою очередь заимствовал «непосредственные объекты восприятия» Мура. С этой позиции Витгенштейн также представляется типичным реалистом [4: 26-29]. 

Другое понимание «стандартной интерпре­тации»: Витгенштейн как лингвистический антиреалист (МакГинесс, Ишигуро, Риис). Риис и МакГинесс считают, что нельзя позволять первым страницам «Трактата» ввести нас в заблуждение (в отличие от Хинтикки, сделавшего на них наибольший акцент).

Витгенштейн вовсе не хотел основывать метафизику на логике или природе нашего языка, он не говорил и о том, что есть что-то, что определяет нашу грамматику извне [10: 84]. Объект в «Трактате», являющийся референтом имени или простого знака, должен рассматриваться только как то, что наделяет истинностной ценностью частное выражение.

Семантическая роль простого знака или имени заключается в том, что он комбинируются с другими простыми знаками для формирования пропозиции с истинностной ценностью. Любой знак, производящий одинаковое истинностное значение в одинаковых комбинациях знаков обладает одним и тем же референтом.

Ишигуро считает, что существование объектов не добавляет дополнительного содержания к логической теории. Для определения истинностной ценности необходим контекст, т.е. уже изначальное знание некоторых истин. Независимо от них, мы не можем установить смысл пропозиции [8: 20-50]. Понять простые знаки «ученик» может только освоив комплекс мыслей или суждений в целом [10: 93].

В этом смысле идея значения как использования не сильно отличается в «Трактате» от «Исследований» Витгенштейна. Использование определяет референт в «трактате», хотя это использование – только в целях высказывания истинного или ложного, остальные формы использования в «Трактате» не рассматриваются [10: 90].

Витгенштейн не является реалистом, потому что его объекты – не конкретные объекты, существующие или нет, они также и не свойства объектов: абсурдно было бы полагать, что существует вещь проще, нежели простая вещь. Мы можем схватить только связи объектов, сами простые объекты – «вне того, чтобы быть». Мы не можем никаким образом достичь их [10: 94].

Витгенштейн понимается и как идеалист (Энском, Хакер, Винер). В такой интерпретации отношение языка и мира у Витгенштейна в сущности метафизическое. Энском высоко ставит идеалиста-Фреге как предтечу философской концепции Витгенштейна [5: 12-20].

Хакер видит в Витгенштейне идеалиста из-за его солипсистской аргументации: «Витгенштейн адаптировал трансцендентальный идеализм в свою трансцендентальную форму теоретического эгоизма» [7: 94]. Винер находит истоки идеализма Витгенштейна в идеях Шопенгауэра.

По его мнению, Витгенштейн принимает «Мир как представление», но отвергает «Мир как воля»: «Границы моего языка значат границы мира как представления. Но говоря о воле – Шопенгауэр пытался говорить о ней как о вещи в себе, поэтому вторая часть «Трактата» — в молчании» [14: 72].

В основе аргумента Винера лежит убеждение о ключевой для Витгенштейна между формой ментальной репрезентации (формой фактов) и формой объектов.

Основным вопросом для исследователей остается то, что, по мнению Витгенштейна, поддерживает язык и мир в изоморфном состоянии. Влияет ли наше осознание мира на то, как работает язык, либо сама структура языка независимо производна от природы мира.

Данная дискуссия до сих пор не пришла к какому-либо авторитетному заключению. Неизвестно, какой точки зрения придерживался Витгенштейн. Все стороны приводят сильные аргументы в защиту своей позиции.

Уже на примере данной дискуссии можно увидеть богатство мнений «стандартных» интерпретаций в сравнении с позитивистским предшественником.   

Также заметно, что причислить различные трактовки к «стандартным» интерпретациям можно лишь номинально. Они полемизируют между собой, порой не сопоставимы вовсе. Но все-таки движутся в едином фарватере признания важности ряда проблем, поднятых в «Трактате». Нижеприведенные проблемы воспроизведут приблизительный ареал обитания акцентов «стандартных» интерпретаций.

 Если Витгенштейн для позитивистов был философской реинкарнацией Юма, «бросающего в костер книги по метафизике и богословию». То для «стандартных» интерпретаций он продолжает проект Канта. Витгенштейн определяет границы языка, который может объяснить только свою территорию.

Это совсем не значит то, что ничего не существует за пределами языка. Напротив, язык не может ступить за свои пределы. Нормативные утверждения и спекулятивная метафизика не являются бессмыс­лицей в понимании Венского кружка. Пропозиции не обеспеченные фактом – не пусты.

Позиция Виттгенштейна сложнее и уникальнее, чем думали ранее.

Важный вклад в понимании кантианской миссии Витгенштейна внесла книга Стениуса «Тракатат Витгенштейна: критическая экспозиция главных направлений мысли». С точки зрения автора, метафизика Витгенштейна является представителем «германского типа», она принимает кантианские идеи.

Витгенштейн не был напрямую знаком с работами Канта, но сама философская атмосфера Германии и Австрии была пропитана его идеями, также на нем сказывается влияние Шопенгауэра. Витгенштейн не был прямым последователем, но высоко ценил Канта и трансформировал его идеи в свою систему.

Если Кант пытался определить границы теоретического дискурса: провести границу между мыслимым и не-мыслимым, то Витгенштейн перенес эту дихотомию в язык: как высказываемое и не-высказываемое [12: 196]. Для Витгенштейна синтетические суждения априори невозможны.

Априорная форма реальности может быть только показана языком, но не выразима в предложениях. Стениус убежден, что Витгенштейн проводит предел в языке не с целью запретить мыслить за ним, но именно для выражения возможности мыслить за обеими границами.

Таким образом, философия Витгенштейна для Стениуса представляется «Критикой чистого языка» и «лингвистическим идеализмом».

Естественным препятствием для свободной интерпретации «Трактата» в рамках аналитической философии стал небрежный перевод логических позитивистов. Камнем преткновения стало архиважное для всех интерпретаторов понятие «бессмысленного». «Nonsense» в английском языке означает «бессмыслица» или «ерунда».

Слово такой коннотации однозначно вешает на Витгенштейна ярлык убежденного антиметафизика, как его и понимал Венский кружок. Но, в отличие от своих переводчиков, Витгенштейн употреблял два различных термина для понятия «бессмыслица». Такое понимание привело к появлению в рамках «стандартной интерпретации» теории о двух типах «бессмысленного».

Защитниками теории выступает Хакер и Энском. Первый тип: философски освещенная бессмыслица, для ее маркировки Витгенштейн использовал слово «sinnlos», чему в английском языке ближе «senseless» или «without sense». На русский языке можно перевести как «не наделенный смыслом». «Sinnlos» является «квази-правдой».

Об этих вещах не может быть ничего сказано, но сам язык в них показывает нечто. Для «стандартной интерпретации» Витгенштейн таким способом оставляет место для «мистического» вне пределов языка. Витгенштейн использует «sinnlos» в следующих местах: 4.461, он называет философской бессмыслицей тавтологии и противоречия, 4.

1272, в категорию «sinnlos» попадают такие выражения, как «1 есть число», «есть только один нуль» и т.д., 4.1274, здесь Витгенштейн заявляет, что вопрос о существовании формального понятия – «sinnlos», 5.1362, «А знает, что р имеет место» — «sinnlos», если р есть тавтология, 5.132, «законы вывода» Фреге и Рассела «sinnlos».

Как мы можем заметить, категория «sinnlos» избирательно сфокусирована вокруг очень специфических мест в тексте. «Sinnlos» показывает, что несмотря на содержательную пустоту фразы, она содержит в себе структуру, показывающую логическую форму.

Другая категория бессмысленного – «unsinnig». Сам Витгенштейн разделяет две категории друг от друга. «4.461 Tautologie und Kontradiktion sind sinnlos». (Тавтология и противоречия являются «sinnlos»), следующий афоризм показывает клю­чевое разграничение понятий. «4.4611 Tautologie und Kontradiktion sind aber nicht unsinnig».

(Тавтология и противоречия не являются «unsinnig»). Тем самым «unsinnig» – простая бессмыслица. Витгенштейн также приводит примеры того, что включается в категорию «nonsense»: «5.5303 Между прочим, сказать о двух предметах, что они тождественны, ist ein Unsinn, а сказать об одном предмете, что он тождествен самому себе, значит ничего не сказать», «5.

5351 само предложение с аргументами неправильного вида является unsinnig и, следовательно, предохраняет себя от неправильных аргументов», «5.5422 невозможно судить о Unsinn». В связи с этим можно сделать вывод о том, что «Unsinn» появляется как наделение знака ошибочным значением.

В такой классификации для «стандартной интерпретации» предложения этики и эстетики «sinnlos», но не «unsinnig».

В связи с вышеизложенными новшествами в понимании «Трактата», ключевой задачей исследователей становится соотношение языка и мира в «Трактате».  Главное внимание «стандартной интерпретации» обращено на «Bild»- теорию языка Витгенштейна.

Эта концепция высказана Витгенштейном с целью объяснить как взаимодействуют язык и реальность. Суть теории заключается в следующем: язык – это своеобразная модель реальности, повторяющая ее структуру. Язык и реальность едины в логической форме. «Bild»-теория Витгенштейна оформилась уже в 1914 году, что видно из «Записок о логике», продиктованных Муру.

Но относительно «Bild»-теории внутри «стандартной интерпретации» также имеются разночтения. Энском пишет: « мысль Витгенштейна в том, что предложения или их психологические аналоги являются изображениями фактов» [5: 19].

  Хакер: «Задача философии – выявить сущность мира; всеобъемлющая цель реализуется поиском основной природы пропозиции, ключом к этому является идея изображения» [7: 95], Пирс: «Взгляд Витгенштейна был в том, что форма – это возможность частной комбинации объектов, эти возможности берутся и используются языком — не знакомством и именованием, но посредством «осмоса», что он и представил в изобразительной теории» [11: 116]. Фон Вригт: «Рисунок здесь служил пропозицией – он выступал как описание возможного положения дел. Он выполнял эту функцию благодаря тому, что фрагменты изображения соответствовали предметам в реальном мире» [3: 15]. Но разоблачив неувязку с одними терминами, «стандартные интерпретаторы» сами попали в лингвистическую западню. «Bild», как именует свою концепцию Витгенштейн, можно перевести как «picture», но более точным переводом является «model» [13: 35-36]. Идея трехмерной модели, а не двухмерного рисунка соответствует идее Витгенштейна. Пропозиция в полностью проанализированной форме состоит из имен, состоящих в отношениях одно к другому. Истин­ность пропозиций определена только в свете изоморфных отношений между пропозицией и миром. Модель не обязана быть истинной – есть множество возможных моделей. И все грамотно соединенные модели имеют право на существование. Язык зачастую пытается сказать о том, о чем не может. Пропозиция или модель не говорят. Они – показывают. И если язык на фундаментальном уровне редуцируется к пропозициям, то его единственное свойство – показывать нечто. Подобно тому, как модель транспортного происшествия показывает ситуацию.

Еще одним ключевым отличием «стандартной интерпретации» от «позитивистских» трактовок является внимание к «мистическому». Венский кружок опускал и замалчивал проблемы этики в «Трактате».  Очевидно, это был ошибочный шаг.

В письме в Фикеру Витгенштейн говорит, что тема этики является главной в «Трактате» [2: 318], дневники 14-16 года показывают важность проблемы для самого Витгенштейна. Об этом же говорят воспоминания друзей и учеников Витгенштейна. В свете таких данных появление иррационалистской интерпретации «Трактата» было делом времени.

Первым шаг на этом пути сделал друг Витгенштейна, П.Энгельман. В «Письмах от Витгенштейна» Энгельман пишет: «Позитивизм придерживается мнения – и в этом его существо – что мы можем говорить обо всем в жизни. Тогда как Витгенштейн страстно верит, что о том, что реально составляет вопрос о жизни, мы должны молчать» [6: 97].

  По мнению Энгельмана, «Трактат» является продуктом венской культуры. Что Витгенштейн сказал в философии, то Краус сказал в письмах, а Лоос – в искусстве и архитектуре.

Эстафету Энгельмана приняли авторы «Витгенш­тейновской Вены» Яник и Тулмин. В своей книге они дали анализ культуры Вены, формировавшей Витгенштейна в его ранние годы, изучили влияние родственников, друзей, книг, профессии и т.д. на Витгенштейна, в связи с чем пришли к неортодоксальным выводам относительно природы «Трактата».

По мнению авторов, в атмосфере Вены вызрела необходимость к общефилософской критике языка.  Первая попытка, предпринятая Маутнером, провалилась. Маутнер пытался выявить границы языка с помощью теории, высказанной языком. Ее ошибки можно было преодолеть только новым методом, не высказывающим, а показывающим границы языка в его собственной структуре.

С этой задачей не под силу было справиться по отдельности ни системам Герца с Больцманом, ни Толстого и Кьеркегора. Но лишь в синтезе их взглядов. Соединение этих философских концепций – главная проблема, которой занимался Витгенштейн [9: 167-168]. Последние 10 пассажей «Трактата» являются кульминацией книги.

Именно с целью их постулирования Витгенштейн и был занят разработкой всей предыдущей системы.

У Фреге и Рассела Витгенштейн взял новую технику, с помощью которой он смог осуществить задуманное. Благодаря Расселу возникает «кальку­ляция языка», способ, с которым можно было применить математику к лингвистическим категориям.

Понятие «Bild»-модели Витгенштейн заимствовал из «Принципов механики» Герца.

«Логическое пространство» у Витгенштейна выступает аналогично системе координат в теоретической физике или фазовому пространству в статистической механике» [9: 186].

Витгенштейн для Яника и Тулмина не следует ни за Расселом, ни за Фреге, как принято было считать до них. С их точки зрения Витгенштейн – ориги­нальный мыслитель, сделавший свой собственный весомый вклад в философскую логику.

Он пришел к логике и философии языка с независимой стартовой позиции, его занимали собственные идеи, а перед Фреге и Расселом Витгенштейн в долгу за метод, но не за доктрину.

Его задача – создать формальную теорию языка, которая покажет как пропозиции отображают реальную жизнь [9: 187]. 

Витгенштейн стремится вывести тему этики из рационального дискурса, т.к. он верит, что ее скорее нужно расположить в сфере поэтики, за пределами фактов. Цель трактата – разграничить эти две сферы и уберечь их от смешения. Яник и Тулмин считают, что «вторая часть» «Трактата» — то, что близко корпусу сочинений Карла Крауса.

Рационалистическая метафизика и этика были для Витгенштейна тем же, чем были фельетоны для Крауса – концептуальными монстрами, которые обрели популярность лишь благодаря смешению принципиально разных вещей.

Как в фельетоне факт и фантазия формируют «артистичного бастарда», так в метафизике наука и поэзия рождают «концептуальную дворняжку» [9: 196]. Вывод интерпретации Яника и Тулмина в том, что «Трактат» предстает определенным типом языка мистика, который назначает центральное значение в жизни человека искусству.

На том основании, что она в одиночку может открыть смысл жизни чело­века. Только искусство может открыть моральную истину, только художник причастен наиболее важным вещам в мире.

Афоризм 6.54, где Витгенштейн опровергает смысл собственной книги (затруднительный как для позитивистов, так и для стандартных интерпре­таторов), неортодоксально трактуется Яником и Тулминым. По их мнению, его нужно читать через призму журналиста Крауса. Тезисы Витгенштейна не содержат полной правды.

Они не являются предложениями науки. Они лишь афоризмы, представляя обобщенную критику, в это же время передают мировоззрение автора [9: 199-200]. Тому, кто прочел эти афоризмы единожды и понял их смысл, они больше не потребуются.

Афоризмы Витгенштейна служат не для убеждения или опровержения, они представлены для понимания читателем.

«Стандартные» интерпретации сильны своим разнообразием. Многие, даже самые узкие проблемы «Трактата», подробно изучены и объяснены.

Общей чертой «стандартных» интерпретаций, а также их ключевыми особенностями перед «позитивисткой» и «новой» являются идеи двух уровней бессмыс­ленного, Bild-теории языка, этическая идея «Трактата», роль иррационального в мировоззрении философа.

И даже если выводы «стандартных» интерпретаций можно поставить под сомнение, то их основательность дает достойный пример продук­тивности кропотливой работы над философским текстом.

1. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат// Л. Витгенштейн. Сер. «Памятники философской мысли». – М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011. – 288 с.2. Из писем Витгенштейна к Л. Фикеру// Дневники 14-16 (под общей редакцией В.А. Суворовцева). – М.: «Ка-нон+» РООИ «Реабилитация», 2015. – С.317-321.3. Фон Вригт, Г. Х.

Людвиг Витгенштейн: Биографический очерк// Людвиг Витгенштейн: человек и мысли-тель. – М.: Издательская группа «Прогресс», «Культура», 1993. – С. 9 –31.4. Хинтикка Я. О Витгенштейне// Яакко Хинтикка О Витгенштейне. Людвиг Витгенштейн. Из «лекций» и «за-меток» (под общей редакцией В.А. Суворовцева). – М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2015. – С. 7 – 102.5. Anscombe G. E. M.

An Introduction to Wittgenstein's Tractatus: Themes in the Philosophy of Wittgenstein // South Bend, IN: St. Augustine Press, 1971. – 179 p.6. Englemann P. Letters from Ludwig Wittgenstein with a Memoir/ Translated by L. Furtmuller and edited by Brian McGuinness. – New York: Horizon Press, 1967. – 150 p.7. Hacker P.M.S.

The rise and fall of the picture theory// Ludwig Wittgestein critical assessments, vol.1. – Routledge, 2000. – P. 116-135.8. Ishiguro H. The Use and Reference of Names// Studies in the Philosophy of Wittgenstein/ ed. Peter Winch. – New York: Routledge, 1969. ¬– P. 20–50.9. Janik A., Toulmin S. Wittgenstein's Vienna. – Chicago: Ivan R. Dee, 1996. – 315 p.10. McGuiness, B.

The So-Called Realism of the Tractatus// Approaches to Wittgenstein. – New York: Routledge, 2002. – P. 82-94.11. Pears D. The False Prison: A Study of the Development of Wittgenstein's Philosophy Volume 1// New York: Oxford University Press, 1987. – 216 p.12. Stenius E. Wittgenstein's Tractatus: A Critical Exposition of Its Main Lines of Thought// Oxford: Blackwell, 1960. – 241 p.13.

Stern D. The Methods of the Tractatus: beyond positivism and metaphysics?// Logical Empiricism: Historical and Contemporary Perspectives. – Pittsburgh University Press, 2003. – P. 125-156.

14. Wiener D. Genius & Talent: Schopenhauer's Influence on Wittgenstein's Early Philosophy //Associated University Presses. – London, 1992. – 138 p.

Источник: http://7universum.com/ru/social/archive/item/3651

Scicenter1
Добавить комментарий