Глава 8. О злорадстве и зависти: Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в

Глава s о злорадстве и зависти

Глава 8. О злорадстве и зависти:  Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в

Теперьмы должны перейти к объяснению аффектазлорадства,который в своих действиях подражаетненависти (подобно тому как жалостьподражает любви) и вызывает в нас радостьв связи с страданиями и бедствиямидругих людей, не причинивших намкакого-либо вреда и не нанесших какой-либообиды.

Людитак мало руководствуются разумом всвоих чувствованиях, что всегда судятоб объектах на основании скорее сравненияих с другими объектами, чем их истиннойцены и значения.

Если наш дух рисуетсебе известную степень совершенстваили же привыкает к таковой, то все, чтоей уступает, хотя бы и ценное само посебе, производит на наши аффекты такоеже действие, как все несовершенное идурное. Это первичноекачество души, сходное с теми явлениями,которые мы ежедневно наблюдаем в нашемтеле.

Пусть человек нагреет одну рукуи охладит другую; одна и та же вода водно и то же время покажется ему игорячей, и холодной в зависимости отсостояния различных органов. Небольшаястепень какого-либо качества, следуяза большей, производит меньшее ощущение,чем надлежало бы, а иногда вызывает дажеощущение противоположного качества.

Слабая боль, следуя за сильной, кажетсяничтожной или даже ощущается какудовольствие; с другой стороны, сильнаяболь, следуя за слабой, кажется вдвоетяжелее и неприятнее.

Поотношению к нашим аффектам и ощущениямв этом никто не станет сомневаться. Ноу нас могут возникнуть некоторые сомненияотносительно наших идей и объектов.

Когда какой-нибудь объект кажется нашемуглазу или нашему воображению увеличивающимсяили уменьшающимся по сравнению с другимиобъектами, образ и идея этого объектаостаются безизмененияи сохраняют прежнюю протяженность наретине и в мозгу, или в органе восприятия.

Глаза отражают световые лучи, а зрительныенервы передают образ мозгу совершенноодинаково независимо от того,

==509

предшествовалли данному объекту большой или малыйобъект; даже воображение не изменяетразмеров своего объекта вследствиесравнения его с другими. Вопрос, сталобыть, состоит в том, как можем мы наосновании одного и того же впечатленияи одной и той же идеи образовывать стольразличные суждения относительно одногои того же объекта, т. е.

один раз восхищатьсяего объемом, а в другой — презирать егоза малые размеры.

Это изменение нашихсуждений, очевидно, должно проистекатьиз изменения какого-либо восприятия,но так как последнее изменение неотносится к непосредственному впечатлениюили идее объекта, то оно должно относитьсяк какому-нибудь другому впечатлению,сопровождающему первое.

Чтобыобъяснить этот факт, я слегка коснусьдвух принципов, один из которых будетболее подробно объяснен в ходе этоготрактата, а другой уже был разъясненраньше.

Я думаю, можно спокойно установитьв качестве общего правила, что ни одинобъект не воспринимается чувствами, ниодна идея не порождается воображениембез того, чтобы их сопровождала некотораяэмоция или пропорциональное движениежизненных духов; и, хотя привычка делаетнас нечувствительными к этой эмоции изаставляет смешивать ее с объектом илиидеей, все же при помощи тщательных иточных наблюдений не трудно отделитьих друг от друга и различить. Возьмем вкачестве примера протяжение и число;очевидно, что какой-нибудь очень обширныйпредмет, например океан, широкая равнина,длинная горная цепь, большой лес иди жесовокупность очень многочисленныхобъектов, как-то: армия, флот, толпа,вызывает в нашем духе заметную эмоциюи что восхищение, возникающее привосприятии подобных объектов, являетсяодним из самых живых удовольствий,которыми способна наслаждатьсячеловеческая природа. Но так как этовосхищение увеличивается или уменьшаетсяпри увеличении и уменьшении объектов,то мы можем заключить на основаниивышеисследованных принципов *, что оноявляется сложным

 См.книгу первую, часть III, главу 15.

Коглавлению

==510

действием,проистекающим из соединения несколькихдействий, каждое из которых в своюочередь вызывается отдельной частьюпричины 12.

Итак, каждая часть протяжения и каждаяединица, входящая в состав числа,сопровождаются отдельной эмоцией, когдаих представляет дух, и хотя указаннаяэмоция не всегда приятна, однако,соединяясь с другими и возбуждаяжизненные духи в должной степени, онасодействует возбуждению восхищения,которое всегда приятно.

Если допуститьэто относительно протяжения и числа,то нетрудно также сделать такое допущениеотносительно добродетели и порока,остроумия и глупости, богатства ибедности, счастья и несчастья и другихподобных объектов, всегда сопровождаемыхочевидной эмоцией.

Второйпринцип, который я приму здесь в расчет,—это наше следование общимправилам,которые имеют столь сильное влияние напоступки и рассудок и могут даже ввестив заблуждение внешние чувства.

Когдамы знаем из опыта, что один объект всегдасопровождается другим, то при каждомпоявлении первого объекта, хотя бы исвязанном с изменениями очень существенныхусловий, мы естественно переносимся кпредставлению второго и образуем такуюживую и сильную идею этого второго,словно доказали его существование припомощи самого верного и непреложногозаключения разума.

Ничто не можетразубедить нас, даже сами наши чувства,которые, вместо того чтобы исправлятьуказанное ложное суждение, частоподдаются ему и словно подтверждаютсодержащиеся в нем

ошибки.

Заключение,которое я вывожу из этих двух принциповв связи с вышеупомянутым влияниемсравнения, очень кратко и определенно.Всякий объект сопровождается какой-нибудьпропорциональной ему эмоцией: большойобъект — сильной эмоцией, малый —слабой.

Таким образом, большой объект,сменяя малый, вызывает сильную эмоциювслед за слабой. Но сильная эмоция,сменяя слабую, становится еще сильнееи превышает свою обычную степень.

Апоскольку известная степени эмоциивсегда сопровождает каждую степень

==511

величиныобъекта, то при усилении эмоции мы,естественно, воображаем, что увеличилсяи объект.

Действие направляет нашу мысльк его обычной причине: известную степеньэмоции — к известной величине объекта;и мы не принимаем во внимание того факта,что сравнение может изменить эмоцию,ничего не изменяя в объекте.

Кто знакомс метафизической частью оптики 13и знает, как мы переносим на внешниечувства суждения и заключения нашегоума, легко представит себе весь указанныйпроцесс.

Но, даже оставив в стороне этоновое открытие впечатления, тайносопровождающего всякую идею, мы должныпо крайней мере признать принцип, изкоторого проистекало данное открытие,а именно то, что объектыкажутся больше или меньше при сравненииих с другими.У нас так много примеров, подтверждающихуказанный принцип, что мы никоим образомне можем сомневаться в его истинности,а из него-то я и вывожу аффекты злорадстваи зависти.

Очевидно,что, размышляя о своем положении и обусловиях, в которых мы живем, мы должныиспытывать большее или меньшееудовольствие или неудовольствие взависимости от того, кажутся ли нам этиусловия более или менее счастливымиили несчастливыми, т. е.

от того, какойстепенью богатства, власти, заслуги ипочета мы, по нашему мнению, обладаем.

Но так как мы редко судим об объектахна основании их собственной ценности,а составляем о них мнения, сравниваяихс другими объектами, то отсюда следует,что мы должны судить и о собственномположении, сравнивая его с большей илименьшей степенью счастья или несчастьядругих людей, и соответственно испытыватьстрадание или удовольствие. Несчастьедругого человека дает нам более живуюидею нашего счастья, а его счастье —более живую идею нашего несчастья. Такимобразом, первое порождает радость, авторое — недовольство.

Сталобыть, мы имеем тут нечто обратное жалости:в зрителе возникают ощущения,противоположные тем, которые испытываетсозерцаемое им лицо. Вообще мы можемотметить следующее: при всякого родасравне-

==512

нияходин из объектов всегда заставляет насполучать от другого, с которым егосравнивают, ощущение, противоположноетому, которое вызывается им при прямоми непосредственном его созерцании.Малый объект заставляет большой казатьсяеще больше, а при сравнении с большимобъектом малый кажется еще меньше.

Безобразие само по себе вызываетнеприятное чувство, но оно порождает внас своеобразное удовольствие благодаряконтрасту с прекрасным объектом, красотакоторого в силу этого еще более возрастает;с другой стороны, красота, сама по себевызывающая удсь вольствие, пробуждаетв нас своеобразное страдание вследствиеконтраста с чем-нибудь некрасивым,каковое становится в силу этого ещеболее безобразным. Следовательно, делодолжно обстоять так же и со счастьем инесчастьем. Прямое созерцание удовольствия,испытываемого другим лицом, естественно,доставляет и нам удовольствие, аследовательно, вызывает в нас страдание,если мы сравниваем его с нашим собственнымстраданием. Страдание другого лица,рассматриваемое само по себе, вызываети в нас страдание, но, усиливая идеюнашего счастья, доставляет намудовольствие.

Намне покажется странным то, что, созерцаясчастье или несчастье других людей, мыможем испытывать противоположноечувство также и потому, что то же сравнениеможет возбудить в нас нечто вродезлорадства по отношению к нам самим,заставить нас радоваться собственнымстраданиям и печалиться по поводу своихрадостей.

Так,созерцание прошлых страданий приятно,когда мы довольны своим теперешнимположением; с другой стороны, нашипрошлые удовольствия вызывают в наснеудовольствие, если мы в настоящеевремя не испытываем ничего подобного.Ведь сравнение здесь такого же рода,как и то, что имеет место, когда мыразмышляем о чувствованиях других, астало быть, его должны сопровождатьтакие же действия.

Малотого, человек может даже распространитьэто злорадство по отношению к себесамому на свое налич-

==513

поесостояние и намеренно довести эточувство до того, что будет искать печалии усиливать свои страдания и горести.

Это может произойти в двух случаях:во-первых,в связи с горем и несчастьем, постигшимего друга или дорогого ему человека,во-вторых,в связи с угрызениями совести по поводупреступления, в котором он повинен. Обаэтих неестественных стремления к злупроистекают из принципа сравнения.

Человек, предающийся какому-нибудьудовольствию в то время, когда его другиспытывает горе, сильнее чувствуетотраженное страдание своего друга,сравнивая таковое с удовольствием,которое он сам испытывает.

Правда, такойконтраст должен также оживлятьиспытываемое им удовольствие; но таккак предполагается, что в данном случаепреобладающий аффект — горе, то всякоеприбавление страдания усиливает именноэту сторону, поглощаясь ею и совершенноне влияя на противоположный аффект.

Также обстоит дело и с теми эпитимиями,которые люди налагают на себя за своипрежние прегрешения и проступки. Когдапреступник думает о заслуженном имнаказании, идея последнего усиливаетсявследствие сравнения с тем состояниемпокоя и удовольствия, в котором оннаходится в настоящее время; а это какбы заставляет его искать страдания воизбежание столь неприятного контраста.

Эторассуждение может объяснить происхождениекак злорадства, так и зависти.

Единственная разница между этимиаффектами состоит в том, что завистьвозбуждается каким-нибудь удовольствием,которое испытывается в настоящее времядругим лицом и которое при сравненииослабляет нашу идею удовольствия,испытываемого нами самими; злорадствоже есть ничем не вызванное желаниепричинить зло другому лицу, чтобы путемсравнения [с собственным положением]испытать удовольствие. Удовольствие,являющееся объектом зависти, обычнопревосходит то, которое испытываем мысами. Такое превосходство естественнокажется умаляющим нас и приводит кнеприятному для нас сравнению. Но дажев том случае, когда чужое наслаждениеуступает нашему, мы желаем, чтобы ме-

§

==514

ждуними была еще большая разница, дабы ещебольше возвысить свою идею о себе. Приуменьшении этой разницы сравнениестановится не столь выгодным для нас,а следовательно, доставляет нам меньшеудовольствия и даже делается для наснеприятным.

Отсюда происходит та зависть,которую мы испытываем, когда замечаем,что люди, стоящие ниже нас, приближаютсяк нам или обгоняют нас в погоне за славойили счастьем. В этой зависти мы можемвидеть действия дважды повторенногосравнения.

Человек, сравнивающий себяс лицом, стоящим ниже его, испытываетвследствие этого удовольствие; когдаже расстояние между ними уменьшаетсявследствие возвышения нижестоящего,то вместо ожидаемого уменьшенияудовольствия получается положительноестрадание из-за нового сравнения[теперешнего положения] с предшествовавшим.

По поводу зависти, имеющей своимисточником превосходство других людей,следует заметить, что она возникает непри значительном несоответствии междунами и другим лицом, а, наоборот, приизвестной близости между ним и нами.

Простой солдат завидует не столькосвоему генералу, сколько сержанту иликапралу, а выдающийся писатель возбуждаетсильную зависть не столько в заурядныхписаках, сколько в авторах, которыеболее близки -к нему. Правда, можно былобы думать, что, чем больше такоенесоответствие, тем больше должно бытьи неудовольствие, доставляемое сравнением.

Но с другой стороны, следует принять вовнимание, что очень большое несоответствиенарушает отношение или мешая намсравнивать себя с тем, что так отдаленоот нас, или уменьшая действия такогосравнения. Сходство и близость всегдапорождают отношение идей; когда же вынарушите эти узы, то, даже если какие-либодве идеи и будут случайно сопоставленыпри отсутствии связи или объединяющегокачества, которое могло бы соединитьих в воображении, они не смогут долгооставаться связанными или оказыватьзначительное влияние друг на друга.

Исследуяприроду честолюбия, я отметил, чтовеликие мира сего испытывают двойноеудовольствие от власти при сравнениисвоего положения с положением

==515

своихрабов и сравнение это оказывает на нихдвойное действие, так как оно, [с однойстороны], естественно, [а с другой] — еговызывает рассматриваемый предмет.

Когдавоображение, сравнивая объекты, непереходит с легкостью от одного из нихк другому, деятельность нашего духа взначительной мере прерывается и,приступая к рассмотрению другогообъекта, воображение как бы начинаетвсе сначала.

Впечатление, сопровождающеекаждый отдельный объект, не кажется вданном случае больше, хотя и следует заоднородным ему и меньшим впечатлением;эти два впечатления остаются раздельными,и каждое производит свое действие, невступая в общение с другим. Недостатокотношения между идеями нарушает отношениевпечатлений и, разделяя их, мешает ихвзаимному воздействию и влиянию.

Вподтверждение этого мы можем заметить,что одно лишь приблизительное равенствов степени заслуг недостаточно для того,чтобы породить зависть: к нему должныприсоединиться другие отношения. Поэтне станет завидовать философу или поэту,подвизающемуся в другой области,принадлежащему к иной нации, к инойэпохе. Все эти различия или предупреждают,или ослабляют сравнение, а следовательно,и аффект.

Вэтом заключается и причина того, чтоаффекты кажутся большими или меньшимилишь при сравнении с однороднымиобъектами. Лошадь не кажется ни большени меньше при сравнении с горой, но еслиодновременно рассматривать лошадейфламандской и валлийской пород, то однаиз них представляется больше, а другаяменьше, чем будучи рассматриваема вотдельности.

Спомощью того же принципа мы можемобъяснить следующее наблюдение,производимое историками: во времягражданской войны каждая из .

партийвсегда скорее предпочтет призвать [напомощь] чужеземную и враждебную нацию,чем покориться своим согражданам.

Гвиччардини нделает это наблюдение, рассматриваявойны в Италии, где отношения междуразличными государствами сводятся,собственно говоря, лишь к общему имени,языку и соседству. Но даже и эти

==516

отношения,когда они связаны с превосходством,делая сравнение более естественным,делают его в то же время более неприятными заставляют людей искать иногопревосходства, которое не сопровождалосьбы никакими отношениями и поэтомуоказывало бы не столь заметное влияниена воображение.

Наш дух быстро подмечает,что для него выгодно и что невыгодно,и, обнаружив, что его положение наиболеенеприятно в тех случаях, когда превосходствосвязано с другими отношениями, стараетсяпо возможности успокоить себя, нарушивуказанную связь и разорвав ту ассоциациюидей, которая делает сравнение гораздоболее естественным и действительным.Если же он не может разорвать ассоциацию,он чувствует более сильное желаниеуничтожить превосходство; вот почемупутешественники обычно столь щедры напохвалы китайцам и персам и в то же времяунижают соседние нации, которые могутсоперничать с их родиной.

Такиепримеры, извлекаемые из истории иобыденного опыта, очень многочисленныи любопытны, но можно найти соответствующиене менее замечательные примеры и вискусствах.

Если бы автор написалтрактат, одна часть которого быласерьезной и глубокой, а другая — легкойи юмористической, всякий осудил бы такоестранное смешение и обвинил его внесоблюдении всех правил искусства иэстетики.

Правила искусства основываютсяна качествах человеческой природы; акачество человеческой природы, требующееединства каждого произведения, естьименно то качество, которое делает нашдух неспособным мгновенно переходитьот одного аффекта и настроения к другому,совершенно отличному от них.

Но мы темне менее не высказываем неодобренияг-ну Прайору16за то, что он соединил свою «Альму» исвоего «Соломона» в одном томе, хотяэтот замечательный поэт весьма удачносправился с изображением веселого нравав первом случае и меланхолическоготемперамента — во втором. Даже если бычитатель прочел оба указанных произведениябез всякого перерыва, он мог бы безособого затруднения сменить один изэтих аффектов на другой;

==517

«темже это объясняется, как не тем, что онсчитает данные произведения совершеннораздельными и, производя таким образомперерыв в идеях, прерывает и сменуаффектов, мешая одному из них влиять надругой или же противодействовать ему?

Соединениегероического и комического сюжета водной картине было бы чудовищным, но мыбез всяких колебаний и сомнений помещаемдве картины столь противоположногохарактера в одну и ту же комнату и дажеблизко друг от друга.

Словом,никакие идеи не могут влиять друг надруга ни посредством сравнения, нипосредством аффектов, которые порождаеткаждая из этих идей в отдельности, еслиони не связаны каким-нибудь отношением,которое может привести к легкому переходудруг в друга идей, а следовательно, такжеэмоций или впечатлений, сопровождающихидеи, и может сохранить одно впечатлениепри переходе воображения к объектудругого. Этот принцип весьма замечателен,ибо он аналогичен тому принципу, которыймы отметили, говоря об уме(understanding) и аффектах.Предположим, что передо мной два объекта,не связанных никаким отношением.Предположим, что каждый из указанныхобъектов в отдельности порождает аффекти что аффекты эти сами по себепротивоположны. Мы узнаем из опыта, чтонедостаток отношения между объектамиили идеями мешает естественной борьбеаффектов и что перерыв в течении мыслиотдаляет аффекты друг от друга ипрепятствует их взаимному противодействию.Так же обстоит дело и со сравнением; наосновании обоих этих явлений мы можемвполне безопасно заключить, что отношениеидей должно способствовать переходудруг в друга впечатлений, ибо толькоотсутствие указанного отношения способновоспрепятствовать такому переходу иразделить то, что естественно должнобы воздействовать друг на друга. Когдаотсутствие объекта или качествауничтожает какое-нибудь обычное илиестественное действие, мы можем сдостоверностью заключить, что егоприсутствие способствует произведениюданного действия.

==518

Источник: https://studfile.net/preview/4153467/page:65/

Читать онлайн Сочинения в двух томах. Том 1 страница 102. Большая и бесплатная библиотека

Глава 8. О злорадстве и зависти:  Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в

Отсюда мы можем заключить, что благожелательность и гнев — это аффекты, отличные от любви и ненависти и лишь соединяющиеся с последними в силу первичной организации нашего духа.

Природа наделила тело известными стремлениями и наклонностями, которые она усиливает, ослабляет или изменяет в зависимости от состояния его жидких или твердых составных частей; так же поступила она и с духом.

В зависимости от того, находимся ли мы во власти любви или ненависти, соответствующее желание счастья или несчастья лицу, являющемуся объектом указанных аффектов, возникает в духе и изменяется с каждым видоизменением последних. С абстрактной точки зрения такой порядок вещей не является необходимым.

Любовь и ненависть могли бы не сопровождаться подобными желаниями, или же связь их с таковыми могла бы быть как раз обратной. Если бы природе было угодно, любовь могла бы производить такое же действие, как ненависть, а ненависть — такое же, как любовь.

По крайней мере я не вижу никакого противоречия в предположении, что желание причинить страдание могло бы быть соединено с любовью, а желание счастья — с ненавистью. Если ощущения, вызываемые аффектом и желанием, противоположны, то ведь природа могла бы изменить ощущения, не изменяя тенденции желания, и таким образом могла бы сделать их совместимыми.

Глава 7. О сострадании

Но хотя желание счастья или несчастья другим людям в зависимости от того, питаем ли мы к ним любовь или ненависть, является слепо действующим (arbitrary) и первичным инстинктом, коренящимся в нашей природе, мы находим, что во многих случаях оно может быть произведено искусственно и может возникать от вторичных принципов. Жалость есть сочувствие к несчастью других, а злорадство — радость по поводу такового, причем это сочувствие и эта радость не вызываются ни дружбой, ни враждой. Мы жалеем даже незнакомых и совершенно безразличных нам людей; если же наше злорадство по отношению к другому человеку вызывается вредом или обидой, то оно является, собственно говоря, не злорадством, но мстительностью. Если же мы исследуем эти аффекты, т. е. жалость и злорадство, то увидим, что они вторичны и происходят от первичных аффектов, видоизмененных благодаря особому направлению мысли и воображения.

Аффект жалости легко объяснить с помощью вышеизложенного рассуждения о симпатии. У нас есть живая идея обо всем, что имеет к нам отношение. Все человеческие существа имеют к нам отношение благодаря сходству с нами.

Поэтому сами они как личности, их интересы, аффекты, страдания и удовольствия должны живо воздействовать на нас и вызывать в нас эмоцию, сходную с первичной эмоцией, поскольку живая идея легко превращается во впечатление. Если это верно вообще, то это должно быть в особенности верно по отношению к горю и печали.

Указанные аффекты всегда оказывают на нас более сильное и длительное влияние, чем любое удовольствие или наслаждение.

Зритель, присутствующий при исполнении трагедии, испытывает целый ряд аффектов: горе, ужас, негодование и другие, которые драматург воплощает в выводимых им лицах.

Поскольку многие трагедии кончаются счастливо и ни одна из выдающихся трагедий не может быть построена без использования некоторых превратностей судьбы, то зритель должен сочувствовать всем этим переменам и переживать как фиктивную радость, так и все прочие аффекты.

Таким образом, если мы только не станем утверждать, что всякий отдельный аффект передается зрителю посредством отдельного первичного качества, а не проистекает из объясненного выше общего принципа симпатии, то нужно будет допустить, что все они имеют своим источником именно этот принцип.

Исключение какого-либо из них, в частности, следует считать в высшей степени неразумным.

Так как все эти аффекты сперва наличны в духе одного лица, а затем появляются в духе другого и так как способ их появления сперва в качестве идеи, а затем в качестве впечатления в каждом случае одинаков, то и передача их должна быть обусловлена тем же принципом. По крайней мере я уверен, что подобный способ умозаключения был бы признан достоверным как в естественной философии, так и в обыденной жизни.

Прибавьте к этому, что жалость в сильной степени зависит от близости объекта и даже от его доступности взору, а это является доказательством того, что она проистекает из воображения.

Я уже не говорю о том, что женщины и дети особенно склонны к жалости, так как всего больше руководствуются способностью воображения.

Та же слабость, которая заставляет их падать в обморок при виде обнаженного меча, хотя бы он находился в руках их лучшего друга, заставляет их сильно жалеть тех, кого они видят в горе или печали.

Те философы, которые производят указанный аффект от каких-то утонченных размышлений о непрочности счастья и о возможности того, что нас постигнут такие же бедствия, какие мы созерцаем, обнаружат, что данное наблюдение опровергает их; и было бы легко привести еще большее количество других подобных наблюдений.

Остается только обратить внимание на одно довольно замечательное проявление этого аффекта, а именно переданный нам аффект симпатии иногда приобретает силу вследствие слабости своего первоисточника и даже вызывается передачей аффектов, которые не существуют.

Так, когда кто-либо получает почетную должность или наследует большое состояние, мы всегда тем более радуемся его счастью, чем меньше он сам, по-видимому, сознает [это счастье] и чем большее равнодушие и безразличие обнаруживает при пользовании соответствующими благами.

Точно так же человек, не подавленный постигшими его бедствиями, возбуждает особенно большое сожаление благодаря своему долготерпению; и если эта добродетель настолько велика, что может уничтожить всякое сознание тревоги, она еще больше возбуждает в нас сожаление к нему.

Когда достойный человек попадает в такое положение, которое обычно рассматривается как большое несчастье, мы составляем себе представление о его состоянии и, переходя в воображении от причины к обычному следствию, сперва образуем живую идею его горя, а затем переживаем ее как впечатление, или совершенно не принимая в расчет величия духа, ставящего данное лицо выше подобных эмоций, или же принимая его во внимание лишь постольку, поскольку оно увеличивает наше восхищение, нашу любовь и нежность к нему. Мы знаем из опыта, что известная степень аффекта бывает обычно связана с подобным несчастьем, и хотя в данном случае мы имеем дело с исключением, однако наше воображение подчиняется общему правилу и заставляет нас образовать живую идею аффекта или, вернее, переживать сам аффект точно так же, как если бы данное лицо действительно его испытывало. По той же причине мы краснеем за поступки людей, которые глупо ведут себя в нашем присутствии, несмотря на то что сами они вовсе не обнаруживают чувства стыда и, по-видимому, совсем не сознают своей глупости. Все это проистекает из симпатии, но она пристрастна и освещает свои объекты лишь с одной стороны, не обращая внимания на другую сторону, которая производит противоположное действие и которая могла бы совершенно уничтожить эмоцию, возникающую от первого впечатления.

У нас есть также примеры того, что равнодушие и безразличие к несчастью увеличивают наше сочувствие лицу, постигнутому бедствием, хотя бы равнодушие это и не проистекало из добродетели и величия духа.

Так, при убийстве отягчающим обстоятельством считается тот факт, что жертвами его пали лица, спящие и уверенные в своей полной безопасности; так, историки обычно говорят о каком-нибудь малолетнем принце, оказавшемся в плену у своих врагов, что он тем более достоин сожаления, чем менее сознавал свое бедственное положение.

Так как в таких случаях мы сами знаем о несчастном положении данного лица, оно вызывает в нас живую идею и ощущение печали — аффекта, обыкновенно сопровождающего это состояние, и идея эта становится еще живее, а ощущение еще сильнее по контрасту с той беспечностью и тем равнодушием, которые мы замечаем у самого лица.

Всякий контраст непременно действует на воображение, в особенности если мы наблюдаем его в субъекте; жалость же всецело зависит от воображения.

Глава 8. О злорадстве и зависти

Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в своих действиях подражает ненависти (подобно тому как жалость подражает любви) и вызывает в нас радость в связи со страданиями и бедствиями других людей, не причинивших нам какого-либо вреда и не нанесших какой-либо обиды.

Люди так мало руководствуются разумом в своих чувствованиях, что всегда судят об объектах на основании скорее сравнения их с другими объектами, чем их истинной ценности и значения.

Если наш дух рисует себе известную степень совершенства или же привыкает к таковой, то все, что ей уступает, хотя бы и ценное само по себе, производит на наши аффекты такое же действие, как все несовершенное и дурное. Это первичное качество души, сходное с теми явлениями, которые мы ежедневно наблюдаем в нашем теле.

Пусть человек нагреет одну руку и охладит другую; одна и та же вода в одно и то же время покажется ему и горячей, и холодной в зависимости от состояния различных органов. Небольшая степень какого-либо качества, следуя за большей, производит меньшее ощущение, чем надлежало бы, а иногда вызывает даже ощущение противоположного качества.

Слабая боль, следуя за сильной, кажется ничтожной или даже ощущается как удовольствие; с другой стороны, сильная боль, следуя за слабой, кажется вдвое тяжелее и неприятнее.

Источник: https://dom-knig.com/read_237120-102

Социальные эмоции: нейрофизиология зависти и злорадства

Глава 8. О злорадстве и зависти:  Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в

Экология жизни. Наука и открытия: Японские ученые с помощью метода функциональной магнитно-резонансной томографии локализовали отделы мозга…

Японские ученые с помощью метода функциональной магнитно-резонансной томографии локализовали отделы мозга, ответственные за обработку таких эмоций, как зависть и злорадство.

Оказалось, что эти чувства контролируются теми же отделами мозга, что и боль, жажда и голод, то есть физические ощущения первостепенной важности. Причем зависть возникает в ответ на негативное сравнение себя с другими людьми только по значимым для человека показателям.

Злорадство же берет на себя функцию разрешения возникшего психологического дискомфорта.

Твоя победа — моя беда, твоя беда — моя победа — почти дословный перевод названия статьи в журнале Science («When your gain is my pain and your pain is my gain»), где группа японских ученых из Национального института радиологии в Чибе, Токийского института медицины и стоматологии, Медицинской школы Университета Кейо в Токио и других организаций опубликовала исследование .

Не секрет, что эти эмоции столь же свойственны человеческой природе, сколь и осуждаются обществом. Недаром зависть числится среди семи смертных грехов. Но, видно, даже таким сильным и настойчивым общественным порицанием эти чувства не уничтожить.

Никто, положа руку на сердце, не может утверждать, что никогда не завидовал и не испытывал — хоть мгновенной — радости при провале соперника.

Возникновение зависти или злорадства зависит от сравнительной оценки индивидом собственного положения в обществе.

Если сравнение показывает, что индивид проигрывает по тем или иным критериям объекту внимания, то рождается зависть. Если же объект вдруг оказывается так или иначе несостоятелен, то индивид испытывает радость.

То есть эти чувства отражают социальную самооценку индивида и являются социально значимыми.

С помощью функциональной магнитно-резонансной томографии ученые провели исследование работы мозга при переживании этих социально значимых эмоций. В эксперименте участвовало 19 студентов — 10 юношей и 9 девушек.

Каждому из участников предлагалось ознакомиться с коротким сюжетом и представить себя на месте главного героя. В части сюжетов описывалась университетская жизнь, в других — жизнь после окончания университета.

Во всех сюжетах, кроме главного героя, участвовали еще три персонажа:

  • первый — способный и успешный в социально значимых областях,
  • второй — способный, но успешный в незначимых областях,
  • третий — скромных способностей и успешный в незначимых областях.

Сюжеты предполагали переживание главного героя по поводу удач и неудач всех трех персонажей. Иными словами, оценивалась степень зависти и злорадства участников в зависимости от разных параметров социального соперничества, а также фиксировались области мозга, задействованные в формировании этих эмоций.

Результат оказался замечательным: зависть и злорадство — «социальные» эмоции — обрабатываются теми же областями мозга, что и импульсы соматосенсорного порядка — боль, голод, сексуальное удовлетворение.

Так же как и боль, зависть, а вместе с ней и другие социальные неудачи (общественное порицание, несправедливое обращение, чувство утраты), оформляются в передней области поясной, или лимбической, извилины (Anterior cingulate cortex).

Также в формировании реакции на боль участвуют клетки островка (Insular cortex, Insula), соматосенсорной коры,таламуса и центрального серого вещества (Periaqueductal gray). При этом соматосенсорная кора отвечает за локализацию болевого сигнала на теле, а передняя поясная кора — за стрессовую оценку боли.

Злорадство вместе с ощущениями физического удовольствия и социальных успехов — справедливости, благотворительности, сотрудничества — контролируется системой, связанной с получением награды. Здесь задействованы дофаминэргические области мозга:

  • вентральная область покрышки (Ventral tegmental area, VTA), где начинаются дофаминовые пути, 
  • миндалина (Amygdala),
  • вентральная часть полосатого тела(Striatum),
  • вентромедиальная часть префронтальной коры (Ventromedial prefrontal cortex).

Помимо прорисовки мозгового «ландшафта» этих эмоций, ученые показали, что зависть и злорадство не возникают или оказываются существенно меньше, если сравнение идет в социально незначимых для индивида областях.

Выяснилось также, что чем сильнее зависть главного героя к тому или иному персонажу, тем интенсивнее регистрируемая радость при неудачах соперника. Тут уместно вспомнить аналогию: чем сильнее голод, тем вкуснее кажется долгожданная еда.

Зависть и злорадство кажутся такими же антагонистами, как голод — насыщение, жажда — утоление жажды. По-видимому, аналогия не такая уж и поверхностная, как может показаться при противопоставлении физиологических и социальных эмоций.

Особенно если иметь в виду сходство в топографии обработки физиологических и этих социальных сигналов.

Вспомним, что человеку свойственно оценивать себя положительно, и всё, что принижает эту оценку, вызывает у него психологический дискомфорт. Зависть — результат такого дискомфорта, возникшего из-за недооценки социального статуса в том или ином виде.

Такой же дискомфорт вызывают голод или жажда или недостача других жизненно необходимых вещей, и лимбическая кора оценивает эти ощущения как негативный, стрессовый фактор.

При снятии стресса, то есть при восполнении нехватки, появляется чувство удовольствия, которое организуется дофаминэргической системой наград. Удовольствия могут быть разного толка, в том числе и непрошенное злорадство.

Это чувство сигнализирует о разрешении психологического конфликта, то есть о восполнении недостаточной самооценки. Это восполнение достигается за счет снижения социальной оценки соперника.

Уменьшить диспропорцию можно и другими способами: снизить значимость областей сравнения (например, поменять профессию, круг общения и т. д.) или увеличить социальную оценку собственных способностей (например, путем усиленных тренировок). Так или иначе, поведение, вызванное психологическим дискомфортом, направлено к его сглаживанию.

Таков, по мнению авторов, смысл этих социально значимых эмоций — зависти и злорадства. По-видимому, они появились и эволюционировали как необходимый элемент социальной структуры человеческого общества, своего рода механизм поддержания социального статуса индивида, механизм стабилизации общественной структуры.

Также интересно: Зависть. Кого и почему «душит жаба»  

Глубинные причины болезней: зависть, ненависть, гордыня

Всё же человек развивался как социальное существо. Поэтому эти эмоции вполне органично входят в систему управления потребностями первоочередной важности — такими как удовлетворение голода, жажды, сексуального желания и снятие боли.опубликовано econet.ru

 Елена Наймарк

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! © econet

Источник: https://econet.ru/articles/133537-sotsialnye-emotsii-neyrofiziologiya-zavisti-i-zloradstva

Читать

Глава 8. О злорадстве и зависти:  Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в
sh: 1: —format=html: not found

Давид Юм

Сочинения в двух томах. Том 1

Разумный скептицизм в жизни и философии

Историки философии разных ориентации и эпох рассуждали о всевозможных линиях, тенденциях и направлениях философского процесса. Академические споры по поводу таких различий известны всякому, знакомому с главными вехами развития мировой философской мысли.

Нам же в данном случае хотелось бы остановиться на еще одном — достаточно тривиальном — различии, сформулированном, так сказать, с позиции философского здравого смысла.

Дело в том, что среди значительных философов всегда были те, кто, подозрительно относясь к широким философским абстракциям, досконально исследовали мир нашего перцептуального опыта, рассматривая эту сферу как фундамент и отправной пункт любых возможных философских рассуждений, и те, кто стремились формулировать свои взгляды в терминах мыслительных обобщений и синтезирующих принципов разума, «свысока» поглядывая на своих коллег из первой группы, упрекая их (справедливо или несправедливо — другой вопрос) в отсутствии целостного видения философских проблем[1]. В наиболее явной форме все это проявилось в двух ведущих западноевропейских философских традициях Нового времени — британской и немецкой (хотя тут было много исключений из правила). Для историка философии особый интерес представляют самые радикальные и последовательные выражения каждой из названных тенденций. Если обратиться к первой из них, то будет очевидно центральное место, занимаемое в ней Юмом, творчество которого справедливо отнесено к классике эмпиристской философской мысли.

Жизнь и произведения. Дэйвид (Давид) Юм родился в 1711 г. в Эдинбурге в шотландской дворянской семье. После учебы в Эдинбургском университете, где он с 1723 по 1726 г.

изучал древнегреческий язык, логику, метафизику, «натуральную философию» и, возможно, этику, и работы в качестве коммерсанта в Бристоле он отправляется в трехлетнюю поездку по Франции (1734–1736). Именно в этот период, находясь в Париже, Реймсе, а затем в иезуитском коллеже Ла-Флеш — том самом, где в свое время обучался Р.

Декарт, — он подготовил главный труд — «Трактат о человеческой природе», первые две книги которого («О познании» и «Об аффектах») вышли в 1739 г., а третья («О морали») — в 1740 г.

Вопреки ожиданиям Юма «Трактат» не вызвал большого интереса у широкой публики; он, по словам автора, «вышел из печати мертворожденным, не удостоившись даже чести возбудить ропот среди фанатиков» (1, 45). Правда, появилось несколько критических рецензий как в Англии, так и за рубежом.

Самого Юма больше всего возмутила первая рецензия на «Трактат», опубликованная в 1739 г. в ноябрьском выпуске журнала «История работ ученых». Автором ее предположительно был У. Уорбёртон, епископ Глостерский. Юм не ответил на этот выпад, ибо, как он отмечал в «автобиографии», придерживался решения не отвечать на нападки оппонентов.

Однако опубликованные им в 1742 г. эссе на различные темы уже имели успех, в том числе и коммерческий — за них автор получил около 200 фунтов. В эссе Юм продемонстрировал свои незаурядные литературные способности.

В 1744 г. он предпринимает неудачную попытку занять кафедру «этики и пневматической философии» Эдинбургского университета. Также неудачей закончилась в 1752 г.

его попытка занять кафедру логики в университете Глазго, освободившуюся после ухода А. Смита.

Одной из причин того, что Юму так и не удалось сделать академическую карьеру у себя на родине, явилось противодействие со стороны теологов пресвитерианской Церкви Шотландии.

В 1748 г. выходит «Исследование о человеческом познании», а в 1751 г. — «Исследование о принципах морали», представляющие собой переработанные и сокращенные варианты первой и третьей книг «Трактата». В стилистическом отношении эти работы превосходят ранний «Трактат».

Приблизительно в это же время были написаны и «Диалоги о естественной религии», опубликованные, правда, лишь посмертно — в 1779 г. В 1752 г. Юм издает эссе на экономические темы. Дружба с Адамом Смитом оказала влияние на них обоих. Уступая Смиту по глубине и оригинальности разработки экономических вопросов, Юм в то же время стимулировал многие важные идеи своего более молодого коллеги.

Работа в качестве библиотекаря Эдинбургского общества адвокатов дала Юму доступ к богатому фактическому материалу, на основе которого была подготовлена его восьмитомная «История Англии». В этом произведении, которое публиковалось с 1754 по 1762 г.

, он особое внимание уделяет психологическим мотивам деятельности исторических личностей.

Шотландский мыслитель также стремился придерживаться более или менее нейтральной точки зрения в отношении деятельности партий вигов и тори, надеялся на сближение их позиций, ведущее к гражданскому миру и стабильности общества.

В 1757 г. была опубликована «Естественная история религии». Участие в 1763 г.

в дипломатической миссии в Париже в качестве личного секретаря британского посла (несколько месяцев — во время отсутствия посла — он даже выполнял функции поверенного в делах) позволило Юму познакомиться с французскими просветителями, в том числе и с материалистами-атеистами. Во Франции ему был оказан самый горячий прием.

Особое значение приобрела его дружба с Ж. Ж. Руссо, которая, однако, закончилась полным разрывом между ними во время поездки последнего в Англию. Появившиеся в английской прессе насмешливые статьи и памфлеты о нем Руссо безосновательно приписывал Юму и его друзьям.

В 1767–1768 гг. Юм работал в Лондоне в должности помощника государственного секретаря Великобритании.

Он умер в Эдинбурге в 1776 г. Через год после его смерти А. Смит издал автобиографическое эссе Юма «Моя жизнь».

* * *

Отправной пункт — наука о человеке. Во введении к «Трактату» Юм констатирует шаткость оснований многих наук, а также усиление предрассудков образованной публики его времени против философии как таковой.

И причина этого, по его мнению, в том, что еще недостаточно развита «моральная философия» — универсальная наука о человеческой природе, о познавательных и иных возможностях человека. А ведь математика, естествознание, логика, этика (т. е. учение о морали в собственном смысле слова) и критицизм (т. е.

литературно-эстетическая критика) — все они зависят от философской науки о человеке как своей основы.

Такая наука должна быть эмпирической и при этом ни в коем случае не выходить в своих выводах и обобщениях за пределы описания явлений; она не должна претендовать на познание сущности материи и духа.

Опыт и его структура. Вопрос об источнике знаний Юм решает с сенсуалистической позиции. Познавательный опыт складывается из «восприятий» (perceptions)[2], которые имеют ряд общих черт с исходными элементами чувственного опыта в концепциях Д. Локка и Д. Беркли — «идеями». В этом нет ничего удивительного, ибо ведущие британские эмпиристы XVII–XVIII вв.

были, как правило, сторонниками своеобразного психологического атомизма. Вместе с тем в самой интерпретации этих «кирпичиков» нашего опыта философами-эмпиристами имеется некоторая разница.

В отличие от Локка, занимавшего позицию эпистемологического реализма и считавшего, что «простые идеи» появляются в душе в результате воздействия независимых внешних объектов на наши органы чувств, а также от имматериалиста Беркли, для которого идеи-ощущения и есть реальность (для идей «быть — значит быть воспринимаемыми», но они внедрены в умы людей Богом), Юм декларирует скептическую философскую позицию, утверждая проблематический характер самих внешних объектов и какого-либо внешнего воздействия на нас. Восприятия для него — это все, из чего складывается наш опыт и наши представления о мире.

вернуться

Это различение в известной мере перекликается с джеймсовским различением «жесткого» и «мягкого» типа философов (см.: Джемс У. Прагматизм. СПб., 1910. С. 14).

вернуться

Следует учитывать, что юмовские «восприятия» (перцепции) нельзя отождествлять с тем, что более или менее единодушно понимается под этим термином в современной психологической науке, а именно с восприятием как относительно целостным образом непосредственно познаваемого нашими чувствами объекта. В этом отношении трактовка восприятия главным оппонентом Юма шотландским философом Томасом Ридом (1710–1796) оказалась ближе современной трактовке (о теории восприятия Рида см.: Грязнов А. Ф. Философия Шотландской школы. М., 1979. Гл. 3–4).

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=180290&p=109

В чем заключается злорадство?

Глава 8. О злорадстве и зависти:  Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в
30.01.2014 г. | Сторчевой С.В.

 Злорадство является уже делом демонским. Только бесы могут радоваться падению и гибели человека. У ангелов Божиих, по словам Христа, наоборот, бывает радость и об одном грешнике кающемся (Лк. 15, 10).

 В чем заключается злорадство?
Злорадство состоит в том, что человек радуется расширению, распространению, победе зла, а духовное радование — в том, что верный веселится о низвержении зла, прекращении его и победе над ним Христа и Церкви. (Зло понимать должно, конечно, всегда с евангельской, церковной точки зрения.

Радость демонская состоит в том, что человек радуется самой беде, в какую попал его ближний, а радость Христова, христианская, смотрит на начало и конец всякого дела, на его цель и следствия.

И христианин иногда радуется погибели нечестивого человека, и Церковь на веки вечные установляет дни памяти и богослужебные чины в честь низвержения еретиков, но не самому их несчастью злорадствует, об этом можно только жалеть и плакать, а духовно торжествует радостью великою о победе добра; не о том злорадствует, что люди злые погибли, а радуется оттого, что жизнь вокруг очистилась от зловония страстей, злочестия и богохульства. Таким образом, когда дело касается славы Церкви, или Христа, или вообще спасения, злорадство нечестивых и духовная радость благочестивых могут по внешности казаться одинаковыми, ибо те и другие радуются, когда какое-либо лицо падает под ударами наказывающего бича Божия. Но по внутреннему смыслу между ними лежит пропасть. Апостол пишет к коринфянам (2 Кор. 7, 9): Ныне радуюся, не яко скорбни бысте, но яко оскорбистеся в покаяние. «Я радуюсь, — как бы так сказал, — видя не собственно печаль, но плод печали; потому что печаль эта произрастила похвальное покаяние» (блаж. Феодорит). «Когда отец видит, что сыну делают надрез, радуется не тому, что сын терпит боль, но тому, что он исцеляется», — говорит св. Иоанн Златоуст.

 Еще пример. Злорадствовала Иродиада, видя мертвую главу св.

Иоанна Предтечи, считая его за своего врага, и духовно радовалась Церковь Божия, когда позорной смертельной болезнью, не от рук человеческих, погиб Арий, злейший враг Церкви, — дело как будто одинаковое по внешности, а по существу — большая разница.

Одно настроение души (у христиан) естественно, а другое выращено человеком в себе посредством страстей и — противоестественно. Одно чувство при виде греха и гибели нечестивых поучает путям Промысла Божьего, а другое наслаждается самой этой гибелью и кричит: «Мало еще!..»

 Таково различие между радостью святой и радостью грешной в отношении происходящего зла.
Если же говорить о злорадстве, взяв его обособленно, то оно порочно и недопустимо ни в каком случае, даже и в отношении вышеупомянутых врагов Церкви. Последняя всегда молилась, по заповеди Христа (Мф.

5,44), за врагов своих — неронов, Диоклетианов и прочих, и до сих пор еще в помяннике, после окончания вечернего правила, молится от лица всех верных: «Отступившия от православныя веры и погибельными ересьми ослепленныя, светом Твоего познания просвети и Святой Твоей Апостольстей Соборной Церкви причти».

Даже следующие слова: «Мерзкое и богохульное агарянское царство вскоре ниспровержи» и прочее — не зложелательство показывают, а только моление об отъятии и отведении от нас зла, потому что надо твердо помнить, что Бог врачует и ниспровергает зло не посредством зла (Рим.

12, 21), не с помощью разных танков, ядовитых газов и всех прочих изобретений сатаны, а посредством добра. Поэтому дальше (после прерванных мною слов) Церковь молится: «…правоверие же утверди, и воздвигни рог христианский, и ниспосли на нас милости Твоя богатыя».

Действительно, если дух православия будет жив и крепок в народе, то лежащие вокруг него «агарянские» царства будут ему не страшны, ибо подущают на зло демоны, а те будут связаны благочестием. Таким образом, святостью жизни верных — вот чем ниспровергается зло.

Итак, зложелательства у Церкви нет к врагам и быть не может, и если бы встретились кому выражения в церковных книгах, похожие на призывы к брани, то должно понимать их соответственно учению самой Церкви, всегда заповедающей христианам любовь (ср.: 1 Кор. 13, 6).

 Должно еще упомянуть об одной хитрости бесовской частного характера, которой демоны обольщают начинающих жить духовной жизнью. Иногда такой человек ни за что ни про что, как говорится, получает головомойку от своих ближних.

И вот он, зная уже, как надо себя вести в данном случае (то есть должно поклониться смиряющему если не в ноги, что, может быть, не под силу еще гордому, самолюбиво-тщеславному нашему сердцу, то, по крайней мере, простым поклоном), начинает кланяться и просить на словах прощения, и как будто искренно.

 Но если он прилежно и зорко посмотрит в глубину своего сердца, то увидит притаившегося в темном его углу демона, который шепчет ему едва слышно и заставляет за собой повторять следующее: «Ну что ж, я-то потерплю, а ты все-таки на том свете ответишь. Вот и еще поклонюсь, тебе же больше ответственности будет…»

 И назло начинает иногда бить поклоны, со злорадством, не сам смиряясь, а смиряя того человека и наслаждаясь его смущением…

Обычно к этому примешивается и тонкое чувство тщеславия, потому что не иначе можно совершить эту «духовную эквилибристику», как высоко вознесшись наперед душою над своим обидчиком и всем видом показывая и подчеркивая ему, что вот, мол, я не виноват перед тобою, а кланяюсь тебе и прошу прощения, так чувствуй, мол…

 И происходит какое-то неуловимое сочетание — совершенно противоестественное — покаянного смирения с гордостным чувством злорадства и смрадного возношения. Таковой человек не достиг еще истинного плача и поруган бесами, вместо благодатного смирения принимая в себя диавольское.

В результате получается действие, обратное ожидаемому: тот, кому кланяются, в особенности когда сам горд, не успокаивается, а напротив, приходит в еще большее бешенство, и если это происходит на людях, то считает себя оскорбленным, словно ему в лицо при всех плюнули…

Да это, может быть, и так.

 Но иногда человек не останавливается на перечисленных грехах. И хотя, кажется, выбор страстей для души велик — и памятозлобие, и ненависть, и клевета, и злословие, злорадство, — и чем только она не тешит беса, но и этого ей мало.

Человеку хочется самому лично нанести вред ближнему, насытиться его муками и страданиями, напиться его крови.

До сих пор он стоял и наблюдал хищным оком своего ближнего со стороны, а теперь он хочет сам участвовать в его томлении и быть виновником его скорбей, и чем больших, тем более для него сладостных.

При всем этом выискиваются всякие доводы и предлоги, чтобы удовлетворение страсти носило вид исполнения законной справедливости и имело характер вынужденных, однако необходимых мер врачевания. Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что самооправдание есть дщерь гнева и, следовательно, жестокости.

Источник: http://www.pdsem.mrezha.net/pages/p316-chto-takoe-zloradstvo.html

Читать онлайн

Глава 8. О злорадстве и зависти:  Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в

Глава 8. О злорадстве и зависти

Теперь мы должны перейти к объяснению аффекта злорадства, который в своих действиях подражает ненависти (подобно тому как жалость подражает любви) и вызывает в нас радость в связи со страданиями и бедствиями других людей, не причинивших нам какого-либо вреда и не нанесших какой-либо обиды.

Люди так мало руководствуются разумом в своих чувствованиях, что всегда судят об объектах на основании скорее сравнения их с другими объектами, чем их истинной ценности и значения.

Если наш дух рисует себе известную степень совершенства или же привыкает к таковой, то все, что ей уступает, хотя бы и ценное само по себе, производит на наши аффекты такое же действие, как все несовершенное и дурное. Это первичное качество души, сходное с теми явлениями, которые мы ежедневно наблюдаем в нашем теле.

Пусть человек нагреет одну руку и охладит другую; одна и та же вода в одно и то же время покажется ему и горячей, и холодной в зависимости от состояния различных органов. Небольшая степень какого-либо качества, следуя за большей, производит меньшее ощущение, чем надлежало бы, а иногда вызывает даже ощущение противоположного качества.

Слабая боль, следуя за сильной, кажется ничтожной или даже ощущается как удовольствие; с другой стороны, сильная боль, следуя за слабой, кажется вдвое тяжелее и неприятнее.

По отношению к нашим аффектам и ощущениям в этом никто не станет сомневаться. Но у нас могут возникнуть некоторые сомнения относительно наших идей и объектов.

Когда какой-нибудь объект кажется нашему глазу или нашему воображению увеличивающимся или уменьшающимся по сравнению с другими объектами, образ и идея этого объекта остаются без изменения и сохраняют прежнюю протяженность на ретине и в мозгу или в органе восприятия.

Глаза отражают световые лучи, а зрительные нервы передают образ мозгу совершенно одинаково независимо от того, предшествовал ли данному объекту большой или малый объект; даже воображение не изменяет размеров своего объекта вследствие сравнения его с другими.

Вопрос, стало быть, состоит в том, как можем мы на основании одного и того же впечатления и одной и той же идеи образовывать столь различные суждения относительно одного и того же объекта, т. е. один раз восхищаться его объемом, а другой — презирать его за малые размеры.

Это изменение наших суждений, очевидно, должно проистекать из изменения какого-либо восприятия, но так как последнее изменение не относится к непосредственному впечатлению или идее объекта, то оно должно относиться к какому-нибудь другому впечатлению, сопровождающему первое.

Чтобы объяснить этот факт, я слегка коснусь двух принципов, один из которых будет более подробно объяснен в ходе этого трактата, а другой уже был разъяснен раньше.

Я думаю, можно спокойно установить в качестве общего правила, что ни один объект не воспринимается чувствами, ни одна идея не порождается воображением без того, чтобы их сопровождала некоторая эмоция или пропорциональное движение жизненных духов; и, хотя привычка делает нас нечувствительными к этой эмоции и заставляет смешивать ее с объектом или идеей, все же при помощи тщательных и точных наблюдений не трудно отделить их друг от друга и различить. Возьмем в качестве примера протяжение и число; очевидно, что какой-нибудь очень обширный предмет, например океан, широкая равнина, длинная горная цепь, большой лес, или же совокупность очень многочисленных объектов, как-то: армия, флот, толпа — вызывает в нашем духе заметную эмоцию и что восхищение, возникающее при восприятии подобных объектов, является одним из самых живых удовольствий, которыми способна наслаждаться человеческая природа. Но так как это восхищение увеличивается или уменьшается при увеличении или уменьшении объектов, то мы можем заключить на основании вышеисследованных принципов[77], что оно является сложным действием, проистекающим из соединения нескольких действий, каждое из которых в свою очередь вызывается отдельной частью причины12. Итак, каждая часть протяжения и каждая единица, входящая в состав числа, сопровождаются отдельной эмоцией, когда их представляет дух, и хотя указанная эмоция не всегда приятна, однако, соединяясь с другими и возбуждая жизненные духи в должной степени, она содействует возбуждению восхищения, которое всегда приятно. Если допустить это относительно протяжения и числа, то нетрудно также сделать такое допущение относительно добродетели и порока, остроумия и глупости, богатства и бедности, счастья и несчастья и других подобных объектов, всегда сопровождаемых очевидной эмоцией.

Второй принцип, который я приму здесь в расчет, — это наше следование общим правилам, которые имеют столь сильное влияние на поступки и рассудок и могут даже ввести в заблуждение внешние чувства.

Когда мы знаем из опыта, что один объект всегда сопровождается другим, то при каждом появлении первого объекта, хотя бы и связанном с изменениями очень существенных условий, мы естественно переносимся к представлению второго и образуем такую живую и сильную идею этого второго, словно вывели его существование при помощи самого верного и непреложного заключения разума.

Ничто не может разубедить нас, даже сами наши чувства, которые, вместо того чтобы исправлять указанное ложное суждение, часто поддаются ему и словно подтверждают содержащиеся в нем ошибки.

Заключение, которое я вывожу из этих двух принципов в связи с вышеупомянутым влиянием сравнения, очень кратко и определенно. Всякий объект сопровождается какой-нибудь пропорциональной ему эмоцией: большой объект — сильной эмоцией, малый — слабой.

Таким образом, большой объект, сменяя малый, вызывает сильную эмоцию вслед за слабой. Но сильная эмоция, сменяя слабую, становится еще сильнее и превышает свою обычную степень.

А поскольку известная степень эмоции всегда сопровождает каждую степень величины объекта, то при усилении эмоции мы, естественно, воображаем, что увеличился и объект.

Действие направляет нашу мысль к его обычной причине: известную степень эмоции — к известной величине объекта; и мы не принимаем во внимание того факта, что сравнение может изменить эмоцию, ничего не изменяя в объекте. Кто знаком с метафизической частью оптики13 и знает, как мы переносим на внешние чувства суждения и заключения нашего ума, легко представит себе весь указанный процесс.

Но, даже оставив в стороне это новое открытие впечатления, тайно сопровождающего всякую идею, мы должны по крайней мере признать принцип, из которого проистекало данное открытие, а именно, то, что объекты кажутся больше или меньше при сравнении их с другими. У нас так много примеров, подтверждающих указанный принцип, что мы никоим образом не можем сомневаться в его истинности, а из него-то я и вывожу аффекты злорадства и зависти.

Очевидно, что, размышляя о своем положении и об условиях, в которых мы живем, мы должны испытывать большее или меньшее удовольствие или неудовольствие в зависимости от того, кажутся ли нам эти условия более или менее счастливыми или несчастливыми, т. е.

от того, какой степенью богатства, власти, заслуги и почета мы, по нашему мнению, обладаем.

Но так как мы редко судим об объектах на основании их собственной ценности, а составляем о них мнения, сравнивая их с другими объектами, то отсюда следует, что мы должны судить и о собственном положении, сравнивая его с большей или меньшей степенью счастья или несчастья других людей, и соответственно испытывать страдание или удовольствие. Несчастье другого человека дает нам более живую идею нашего счастья, а его счастье — более живую идею нашего несчастья. Таким образом, первое порождает радость, а второе — недовольство.

Стало быть, мы имеем тут нечто обратное жалости: в зрителе возникают ощущения, противоположные тем, которые испытывает созерцаемое им лицо.

Вообще мы можем отметить следующее: при всякого рода сравнениях один из объектов всегда заставляет нас получать от другого, с которым его сравнивают, ощущение, противоположное тому, которое вызывается им при прямом и непосредственном его созерцании.

Малый объект заставляет большой казаться еще больше, а при сравнении с большим объектом малый кажется еще меньше.

Безобразие само по себе вызывает неприятное чувство, но оно порождает в нас своеобразное удовольствие благодаря контрасту с прекрасным объектом, красота которого в силу этого еще более возрастает; с другой стороны, красота, сама по себе вызывающая удовольствие, пробуждает в нас своеобразное страдание вследствие контраста с чем-нибудь некрасивым, каковое становится в силу этого еще более безобразным. Следовательно, дело должно обстоять так же и со счастьем и несчастьем. Прямое созерцание удовольствия, испытываемого другим лицом, естественно, доставляет и нам удовольствие, а следовательно, вызывает в нас страдание, если мы сравниваем его с нашим собственным страданием. Страдание другого лица, рассматриваемое само по себе, вызывает и в нас страдание, но, усиливая идею нашего счастья, доставляет нам удовольствие.

вернуться

См. книгу первую, часть III, главу 15.

Источник: https://www.rulit.me/books/sochineniya-v-dvuh-tomah-tom-1-read-243445-115.html

Scicenter1
Добавить комментарий