Кризис мировых демократий: Мировые демократии испытывают системный кризис. Причины кризиса в

Ещё год назад переводил часть доклада (только выводы) Хантингтона, Круазье и Ватануки (1974 года) для «Трёхсторонней комиссии» (всякие там рокфеллеры и бжезинские), но что-то подзабил и чтобы не валялось без дела выложу что есть.

Интересен он тем, что в нём описывается взгляд на демократию крутыми социологами для элит, а не то, что предлагается схавать плебеям в пиндосских учебниках, СМИ и речах Путина, медведева, альбац, зильбертр… (как дальше — не помню) и латыниной с анальным.

Противоположность в речах, кстати, подчёркивает принципиально-создаваемую иерархиизацию образования и людей в целом: плебсу и вещающему плебсу — одно образование, мнения и знания, элитам — прямо противоположные мнения и знания.

Кстати, именно этот доклад постоянно упоминает Фурсов. В общем, рекомендую. Выделения и квадратные скобки — мои.

Выводы:

Изменение ситуации с демократическими правительствами.

Если бы существовала история успеха демократии, она была бы написана «трехсторонним» обществом (Европа, США, Япония) в третьей четверти 20-го века.

Компонентами успеха являются: политическое лидерство широких и позитивных взглядов в пределах отдельных стран и пиндосами в качестве страны-объединителя демократических наций; огромый экономический рост и прогресс в социальной сфере с уменьшением межклассовых конфликтов и ассимиляция ценностей среднего класса значительными массами населения; и успешное сопротивление на индивидуальном и общественном базисе: внешне — военной и внутренне — коммунистической угрозам Советского Союза. Все эти годы демократические институты, в основном парламентской природы, демонстрировали жизнеспособность трехсторонних обществ; либеральные, консервативные, социально-демократические, христианско-демократические партии соревновались друг с другом на постоянных выборах и делились ответственностями правительств и возможностями оппонирования; индивиды и организованные группы активнее участвовали в политической жизни их обществ, чем ранее; права индивидов против государства стали защищеннее; новые институты для международного сотрудничества среди демократических обществ для экономических и политических целей появлялись в гейропе, а также между северной америкой и гейропой для военных целей; между гейропой, северной америкой и японией для экономических целей.

Эти счастливые совпадения обстоятельств для демократии подошли к концу. Вызовы, с которыми сейчас сталкиваются демократические правительства есть следствия предыдущих успехов и смены предыдущих трендов.

Объединение существенных элементов населения в средний класс увеличило их ожидания и амбиции, в то время как отсутствие воплощения этого в реальности вызывало негативную реакцию. Растущее политическое участие населения требовало всё бОльшего от правительств.

Увеличение материальных благ адаптировало к новым жизненным (life-style) и социально-политическим ценностям значительную часть населения, в основном среди молодежи и интеллигенции. В международном плане конфронтация уступила место рязрядке с ослаблением ограничений в обществах и толчку к сотрудничеству между враждебными обществами.

С этим наблюдается уменьшение и американской военно-экономической мощи и готовности принять на себя трудности лидерства. Совсем недавно, временное снижение экономического роста поставило под угрозу ожидания от предыдущего роста, в то время как «постбуржуазные» [материальные] ценности и запросы остались.

Консенсус без цели: подъем негативной демократии.

Неудовлетворенность в совокупности с недостатом доверия к функционированию институтов демократической власти стало широко распространенным в трехсторонних странах.

Однако эта неудовлетворенность не смогла развить альтернативный взгляд на организацию высокоиндустриализированного общества [читай не смогли продлить существование модерна].

Перед второй мировой войной оба, и правое и левое движения, задали четкие политические альтернативы приходящим в упадок институтам буржуазной парламентской демократии. Сегодня эти институты уже не одобряют, но пока ещё принимают.

Защитники альтернативного взгляда на политический порядок ограничены в маленькие радикальные группы студентов и интеллигенции, чьи способности привлечь внимание через пропаганду и терроризм перевешивают их неспособность привлечь поддержку значительных социальных групп.

В японии оккупационная конституция 1947-го года принята за основу для развития национальной политики в обозримом будущем. В гейропе, даже французские и итальянские коммунистические партии адаптировали себя к нормам демократии и утверждают, что даже при приходе к власти они продолжат играть по прежним правилам [у нас, кстати, так же].

Никакая из значимых социальных или политических групп в трёхстороннем обществе не планирует заменять существующие демократические институты националистической автократией, корпоративным государством или диктатурой пролетариата. Недостаток доверия демократическим институтам куда меньше, чем безразличие к альтернативным наборам государственных институтов.

Что сейчас поддерживает демократические общества, так это не консенсус над правилами игры, а ощущение конкретности, которую каждый получит играя по правилам. В прошлом, люди находили свои цели в религии, национализме или какой-либо идеологии.

Но ни церковь, ни государство, ни некий класс не обладает сейчас доверием людей. Можно даже сказать, что демократия сама по себе была инспирирована этими силами.

Протестантизм выделил индивидуальность, национализм постулировал равенство среди населения, а либерализм предоставил логическое обоснование ограниченным возможностям правительства. Но сегодня все эти три идеи пали.

Мы являемся свидетелями исчезновения религии, увядания национализма и упадка, если не конца, классово-базирующейся идеологии. [Бодрийяр, социолог постмодерна, назвал такое общество асоциальным. когда нет ни классов с интересами, ни крупных групп. лишь неспособные на созидание «одинокие толпы».]

В недемократической политической системе лидер может задать одиночную цель или набор родственных и, в какой-то степени, вызвать или сдержать политические и социальные силы, чтобы сформировать их в контексте поставленных целей.

Диктаторы третьего мира могут направлять свои общества к основной конкретной цели по развитию страны; коммунистические государства могут мобилизировать народные массы для задачи «построения социализма».

В демократии, однако, цель не может быть насаждена ни по указке ни материализоваться из пустословных программ партий, государственной структуры или из речей с престола.

Она должна, напротив, быть продуктом коллективного сознания значительных групп общества только в ситуации вызова благосостоянию с пониманием, что угроза ударит по всем одинаково. Следовательно, в военное время или в периоды экономических катастроф общие цели легко определяемы.

Во время второй мировой войны и, затем, холодной войны было осознание национальной безопасности как основной цели. В гейропе и Японии, после МВ2, экономическое восстановление и развитие были осознаны как основные цели. Мировая война, экономическое восстановление и холодная война обеспечили связь общим целям и наложили ряд приоритетов для правительственных политик и программ. Сейчас, однако, эти цели потеряли свою привлекательность. Приоритет национальной безопасности более не очевиден, соблазн экономического роста отходит на второй план.

В такой ситуации «механизм» демократии продолжает работать, но способность управлять этим механизмом нарушается. Без общей цели нет базиса для общих приоритетов, а без приоритетов нет основ в вопросе выбора между конкурирующими частными интересами и требованиями.

Конфликтующие цели и конкретные предпочтения громоздятся один на другой так, что ни у правительства, ни у бюрократии, ни у руководителей не хватает критериев ориентироваться и различать их. Система превращается в негативную демократию с ареной для притязаний и конфликтующих интересов вместо поиска общих целей.

3. Дисфункции демократии

Отдельно от общих политических проблем демократической формы правления возникло множество специфических проблем, являющихся существенным аспектом функционирования самой демократии. Успех демократии породил препятствия самой себе:

  1. Приверженность демократическим ценностям равенства и индивидуализма привело к делигитимизации власти (в общем) и потери веры в политическое лидерство (личностное)

  2. Экспансия политики [во вне] привела к перегрузке политической власти, дисбалансам в деятельности и усилению инфляционных тенденций в экономике

  3. Политическая конкуренция, являющаяся важной составляющей демократии, привела к измельчанию интересов и раздроблению политических партий

  4. Необходимая отзывчивость демократической власти электорату и социальному давлению стимулирует сужение национальных интересов [вместо больших системных проблем].

Делегитимизация власти.

В большинстве «трёхсторонних» стран в последнее десятилетие уменьшается уверенность и доверие людей власти, лидерам и, что самое важное, друг другу. За власть борятся не только в политике, но и в бизнесе, профсоюзах, школах и университатах, церквях и гражданских сообществах.

В прошлом, те институты, которые играли главную роль в идеологическом воспитании молодежи в контексте их прав и обязанностей — это семья, церковь, школа и армия. Эффективность этих институтов в социализации резко сократилась.

Всё больше и больше рос упор на индивидуалистов, их права, интересы, потребности, но не на сообщества. Это особенно проявлялось на молодёжи, но иногда и на других возрастных группах, особенно на тех, кто вошёл в средний класс.

Успех власти в вовлечении больших масс населения в средний класс усилил точно те группы, которые настроены на борьбу (конкурирование) с ней.

Демократический дух — индивидуалистичный, популистский, уравнительный и нетерпеливый к вымиранию классовости. Этот дух ослабляет традиционные угрозы демократии, исходящие от аристократии, церкви и армии.

В то же время распространяющийся дух демократии способен формировать внутреннюю угрозу и подрывать все формы объединений, ослабляя социальные связи, которые соединяют вместе семью, бизнес и сообщества. Любая социальная организация требует, в какой-то степени, неравенства и различий в функциях.

В той степени, в которой прорастание нравов демократии разъедает это всё, выравнивая влияние в этих группах, они разрушают основы доверия и кооперации между жителями и создают препятствия для объединения по любой общей цели.

В демократических обществах лидерство воспринимается негативно, а без уверенности в лидерстве ни одна группа общества не может функционировать эффективно. Когда лидерство как явление теряется среди групп общества, оно пропадает и в верхних эшелонах власти.

Упраляемость общества на национальном уровне зависит от степени, в которой оно эффективно управляется на субнациональном, региональном, локальном, функциональном и индустриальном уровнях. В современном государстве, для примера, лидеры больших профсоюзов рассматриваются как угроза государству.

В действительности же, ответственные властные лидеры профсоюзов это меньшая проблема для национальных политических лидеров.

Если профсоюзы дезорганизованы и члены бунтарны, если крайности требований и несогласованные забастовки – реалии дней, то формирование и реализация политики в области оплаты труда становится невозможна. Ослабление властности в обществе способствует ослаблению власти высшей.

Перегрузка власти

В последние годы (1970-е) в трёхсторонних государствах наблюдалось увеличение требований к властям как от групп общества так и индивидуально. Это проявляется в:

1. вовлечении всё большего населения в политическую активность

2. развитии новых социальных групп и смена ориентиров в частях старых групп, в т.ч. молодежи, региональных групп и этнических меньшинств

3. диверсификации политических ориентиров и тактики отстаивания своих результатов

4. устаканивании мнения в социальных группах, что правительство ответственно за удовлетворение их потребностей

5. домыслах и следующих посылах, что как социальные классы/группы хотят, так и должно происходить.

Результатом этого явилась «перегрузка» власти и распространение её влияния на экономику и общество. В 1960-х расходы правительства существенно выросли (в % от ВВП) во всех трёхсторонних странах, за исключением Японии.

Это увеличение активности правительств было направлено не столько на укрепление власти, сколько на слабость, неспособность и нежелание политических лидеров отвергнуть требования к ним от важных групп общества.

Требования реагирования властей на запросы социальных групп глубоко укоренились в поведенческих чертах демократического общества.

Демократическая идея, что правительство должно быть отзывчивым, формирует надежды, что правительство должно удовлетворять потребности и устранять проблемы, затрагивая определённые группы общества. Сталкиваясь с обязанностями конкурентных выборов каждые несколько лет, политические лидеры вряд ли могут сделать что-то большее.

Инфляция, очевидно, не характерная проблема для демократических обществ и она может быть результатом причин, несвойственных демократическим процессам. Тем не менее, она может быть усугублена демократической политикой и, несомненно, демократическим системам крайне трудно справляться с ней результативно.

Естественная тенденция политический требований, рождённых динамикой демократической системы, помогает правительствам справляться с экономической рецессией, в особенности безработицей, но при этом она мешает справляться с инфляцией.

В контексте требований бизнеса, профсоюзов и бенефициаров щедрости власти, становится тяжело, если даже не невозможно, демократическим обществам сокращать траты, поднимать налоги и контролировать цены и зарплаты. В этом смысле инфляция – экономическая болезнь демократий.

3. Разброд интересов

Основная функция политики это собирать вместе различные интересы общества, продвигать общие цели и создавать коалиции за правилами и лидерами. В демократическом обществе это имеет место в сложных процессах сделок и компромиссов в правительстве, «с» и «между» политическими партиями и при выборности.

Большое количество источников влияния в демократическом обществе гарантирует, что любое политическое решение, когда оно принято, как минимум будет автоматически поддержано теми, кто соглашается и кого оно затрагивает. В этом смысле, построение консенсуса – основа демократической политики.

В то же время, те возможности, которые демократия даёт специфичным мнениям, интересам и группам — быть представленными в политическом процессе, обязательно ведёт к стимулированию объединения этих интересов и групп.

В то время как общий интерес заключён в компромиссе и консенсусе, часто индивиду или группе выгодно отделять свой интерес от сторонних, отстаивать его и иногда быть непреклонным в отстаивании своих интересов. В демократии верхушка старается обобщить приоритеты, а сам политический процесс разобщает их.

Наиболее чётко разобщение интересов и уничтожение общих целей проявляется в разложении партийных систем в трёхсторонних обществах.

Почти в каждой стране уменьшается поддержка признанных политических партий и усиливаются маленькие и новые партии, а также противопартийные движения [как видно сегодня, элиты во многих странах справились с этим вопросом, де-факто имея свою диктатуру. например пиндосы и РФ].

В 1974-м году ни одна из партий не имела большинства в законодательной власти ни в мелкобритании, ни в Канаде, Франции, ФРГ, Италии, Бельгии, Нидерландах, Норвегии, Швеции и Дании.

Аналогичная ситуация была и в пиндосии, когда разные партии контролировали исполнительную и законодательную ветви власти. Этот провал партийной системы в формировании электорального и парламентарного большинства отрицательно сказывается на возможности правительства эффективно управлять.

Партийная система это способ организации электората, упрощения выбора, избрания лидеров, обобщая интересы и приторитеты. Развитие политических партий в 19-м веке шло рядом с развитием избирательного права и увеличением ответственности власти за своих жителей. Партии сделали демократическую власть возможной.

На протяжении 20-го века сила демократии варьировалась вместе с силой партий, вовлеченных в демократическую систему.

Разложение партийной системы в индустриальном мире ставит вопрос: на сколько жизнеспособна демократическая власть без партий или с сильно ослабленными партиями? [конечно ни на сколько, сами пишут выше]

4. Сужение интересов в международных отношениях

Возможности, предложенные демократическим процессом, вели как к увеличению силы и напористости специфических внутренних групп, так и к сужению интересов во внешней политике.

Кажущееся снижение внешней военной угрозы внесло основной вклад в ослабление интереса трёхсторонних стран к проблемам безопасности.

В отсутствие ясной угрозы безопасности, в демократии очень сложно найти поддержку для мер, которые необходимо принять для обеспечения безопасности.

В европейских и североамериканских странах принудительный призыв в армию уменьшен или отменён; Военные расходы снижены; поцифизм оказался в моде в интеллектуальных и политических кругах. Разрядка, по-видимому, зиждется на достижении военного паритета между коммунистическим миром и демократическим.

В целом, в 1945-1970, в мире наблюдалось снятие ограничений на торговлю и инвестирование и открытие экономик индустриальных и капиталистических стран.

При дефицитах бюджета, инфляции и долгосрочном экономическом спаде, растут напряжения в национализме и нео-меркантилизме [доктрина экономической защиты в средневековье] и демократическая политическая система оказывается особенно уязвимой этими напряжениями от промышленных и региональных групп и от профсоюзов, которые чувствуют на себе отрицательное влияние глобальной конкуренции.

Способность правительств справляться с внутренними экономическими и социальными проблемами снижена, так же как и вера людей, что законодательная власть способна решать их проблемы.

В результате, лидеры демократической власти резко сворачивают к внешней политике как к одной из арен, где они могут достичь каких-либо успехов [в отличие от внутренней].

Внешне-дипломатический триумф стал необходимостью для поддержания внутренней власти.

перевод: plaksivaya_tryapka

сам доклад «кризис демократии» доступен на официальном сайте «Трёхстороней комиссии»: http://www.trilateral.org/download/doc/crisis_of_democracy.pdf на пиндосском языке.

так же интересна заключительная часть доклада, где пересказывается его обсуждение и срачи, что косвенно намекает, что судьбы мира там не решались, как хотелось бы конспирологам. может решаются в другом месте…

выводы:

1. авторы говорят, что демократическая система неэффективна при отсутствии мотиватора/стимула (а отсутствует он почти всегда, кроме войн) [привет пропаганде антитерроризма в пиндосии!]

2. авторы говорят, что демократия способствует разобщению и десоциализации общества

3. авторы говорят, что плебеи слишком много хотят и требуют и если им постоянно потокать, то откусят локоть и для текущей элиты это плохо кончится.

напомню, что с 1970-х доходы пиндосов (не домохозяйств, а по отдельности) стали падать. На афтершоке публиковались как обзоры с цифирками, так и заключения высоких пиндосских личностей (напр. Фукуяма).

Источник: aftershock.su.

4

Источник: https://oko-planet.su/politik/politiklist/190685-krizis-demokratii-vyvody-doklada-hantingtona-i-ko-trehstoronney-komissii-ot-1974g.html

Кризис демократии, Доклад Трехсторонней комиссии по государственной способности демократий, 1975

Кризис мировых демократий:  Мировые демократии испытывают системный кризис. Причины кризиса в

История и антропология   Формальная логика   Окно Овертона   теория игр   Катехизис еврея   речь Э.Рабиновича, 1952   к библиотеке  

Начало

Владимир Павленко

Как-то в свое время я уже давал так до сих пор не выполненное обещание представить на суд читателей, без преувеличения исторический, пусть и в специфическом прочтении этой «историчности», документ.

Это доклад Трехсторонней комиссии «Кризис демократии» («The Crisis of Democracy»), вышедший в 1975 году и раскрывший глаза на многое. Главное – на управляемый характер ряда тенденций, которые в нем отражены и которые спустя некоторое время послужили детонатором крупных глобальных перемен.

Поскольку перечисленные в докладе «проблемы» западной «демократии» были впоследствии не разрешены, но отодвинуты в будущее, и именно с ними мир во многом сталкивается сегодня, постольку, на мой взгляд, имеются веские основания полагать, что ряд этих проблем и прежде всего молодежная фронда, являлись сконструированными, организованными и управляемыми. Причем, как раз в целях поощрения мирового движения именно по данному, как выясняется, запрограммированному, пути.

Удивляет другое: за 40 с лишним лет своего существования доклад, без сомнения представляющий уникальную ценность для понимания тех угроз и вызовов, с которыми столкнулась тогда и по сей день сталкивается наша Родина, ни советская, ни российская элиты не удосужились опубликовать на русском языке; в Интернете он имеется, но только на английском (http://trilateral.org/download/doc/crisis_of_democracy.pdf).

1975 год – совсем не случайное время. Именно его считают завершающим в формировании целой системы глобальных институтов, программирующих указанные в докладе глобальные перемены.

Период с 1972 по 1975 годы, очень похоже, что запущенный разрушением (не вяжется здесь слово «распад») Бреттон-Вудской золото-долларовой системы, когда происходило формирование Трехсторонней комиссии, отмечен следующими знаковыми событиями:

— 1972 год — создание в рамках Римского клуба венского Международного института прикладных системных исследований (МИПСА), конвергентное участие в котором приняли СССР, США, Великобритания, Чехословакия, ФРГ, ГДР, Франция и другие ведущие страны НАТО и Варшавского договора.

Показательно, что данная площадка была создана за границей вне сферы идеологического влияния партийного аппарата ЦК КПСС.

Как показали последующие события (создание сети филиалов МИПСА в СССР), это ставило ее советских участников в непростое положение, двусмысленность которого надежно прикрывалась иерархическим положением А.Н. Косыгина.

(Понятно, что «свято место» пусто не бывает, и роль партийного контроля перешла к спецслужбам, которые видимо именно тогда начали своеобразный «подкоп» под партию, так и не распознанный ни Л.И. Брежневым, ни М.А. Сусловым, которым это «впаривалось» под видом «разрядки»);

— 1972 год – выход первого доклада Римскому клубу «Пределы роста» (группа Денниса Медоуза из Массачусетского технологического института). В нем формулируются основные задачи по загримированной под «заботу об экологии» будущей деиндустриализации и депопуляции: остановка промышленного производства на уровне 1975 года и ограничение количества детей в семье двумя;

— 1973 год – мировой нефтяной кризис, связанный с «войной Судного дня» на Ближнем Востоке.

Именно тогда по свидетельству ряда специалистов, вплотную занимавшихся данной проблематикой, например Михаила Хазина, СССР практически выиграл холодную войну и мог запускать мировой передел в собственных интересах так, как США это проделали в 1991 году.

Мог, но не стал ввиду опасений за выход «американской» половины мира из-под контроля с возможным расползанием по ней ядерного потенциала США; именно тогда элиты Запада осознали тот «край пропасти», на котором оказались, удвоив и утроив свои усилия по формированию «матрицы» будущего «нового миропорядка»;

— 1973 год – назначение директором формирующейся Трехсторонней комиссии Збигнева Бжезинского и начало раскручивания Уотергейтского скандала, стоившего впоследствии Ричарду Никсону поста президента США. «Подкоп» под Никсона в тот год начался с отставки его вице-президента Спиро Агню, на место которого пришел избранный не американским народом, а сенатской элитой Джеральд Форд;

— 1974 год – выход второго доклада Римскому клубу Майкла Месаровича – Эдуарда Пестеля «Человечество на перепутье». Докладом предусматривалось разделение мира на десять регионов с фиксированной экономической специализацией.

Так, чтобы «застолбить» тем самым глобальное лидерство Запада (сообразно масонской мифологии «десяти царств Атлантиды», что подробно описывает признанный специалист в данной сфере Мэнли Холл в академическом труде под названием «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии»). Десять «царств» Трехсторонней комиссии предполагалось объединить в три «больших», «мировых» региона, навязав им глобальное управление, конкретные формы которого были прояснены в 1976 году, в четвертом докладе Римскому клубу Яна Тинбергена; он так и назывался: «Пересмотр международного порядка» (с изложенной в нем доктриной «коллективного суверенитета»);

— 1974 год – отставка Никсона и замена его Фордом, которого, подчеркну это еще раз, американский народ не избирал; сенсационное направление к нему вице-президентом влиятельнейшего олигарха Нельсона Рокфеллера, беспрецедентное ввиду того, что «теневая» фигура «кукловода» подобного масштаба вышла на Свет Божий в первый и последний пока раз;

— 1975 год – создание «большой шестерки», разросшейся через год, со вступлением Канады, до «семерки»; смысл был в том, что решения Трехсторонней комиссии, создававшейся Дэвидом Рокфеллером и Збигневом Бжезинским, кто-то должен был озвучивать в публичной сфере, придавая им видимость легитимности (и этим «кем-то» оказались «избранные» на «свободных выборах» лидеры Запада, как выяснилось, обычные марионетки глобальной олигархии);

— 1975 год – подписание хельсинкского Заключительного Акта Общеевропейского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе; сам этот факт, ввиду того, что гарантировалась неприкосновенность послевоенных границ, наглядно продемонстрировал и «цену» западных обязательств, и «ловушку», в которой оказалось пошедшее на «разрядку» советское руководство. (Видимо, проделано это было не без участия собственных «кукловодов» из числа тех, кто «пас» венский МИПСА по линии спецслужб) и т.д.

Что такое Трехсторонняя комиссия или, как ее еще называют, «Трилатераль»? (официальный сайт: http://trilateral.org/).

Это объединение элит так называемых «трехсторонних» регионов – Северной Америки, Западной Европы и Японии. Это – тогда, а впоследствии, с 1990 года, с подписанием Парижской хартии для «новой Европы» (одноименный план «новой Европы» был предложен рейхсфюреру СС Гиммлеру шефом внешней разведки Третьего рейха Шелленбергом в августе 1942 г.

и впоследствии, в марте 1945 г., при посредничестве Ватикана передан де Голлю), Западная Европа превратилась просто в Европу. Соответствующий фундамент был заложен еще в середине 80-х годов, когда с советской «перестройкой» была тесно увязана «расконсервация» «спящих» механизмов созданного еще в 1949 году Совета Европы.

Случайным такое совпадение тоже не назовешь.

С 2000 года японская группа Трехсторонней комиссии была преобразована в Азиатско-Тихоокеанскую.

У каждой из групп имеются свои закрытые элитарные институты; системно они выстроены по принципу концентрических кругов.

В центре находится англосаксонская, британо-американская связка лондонского Королевского института международных отношений («Chatham House») с американским Советом по международным отношениям (СМО).

Эти структуры создавались в 1919-1921 годах, в рамках тогдашнего плана «нового мирового порядка» Лиги Наций, продавленного на Версальской конференции создателем ФРС, президентом США Вудро Вильсоном. «Системный сбой» Великого Октября не позволил реализовать этот план.

И именно тогда, в конце 1919 – начале 1920 годов, с двукратного провала Сенатом Конгресса США ратификации Версальского договора, означавшем отказ Вашингтона от вступления в свое «детище» — Лигу Наций, и развернулась подготовка новой мировой войны, призванной устранить «советский изъян».

Когда не вышло и этого, и вместо ослабленных Германии и СССР, которым можно продиктовать свою волю, англосаксы получили Красную Армию в центре Европы, игра пошла вдолгую. Развернутая Западом холодная война потребовала новых институтов, призванных поставить под контроль США и Британии оккупированную ими часть Европы.

В публичной сфере такими институтами стали Западноевропейский союз, план Маршалла и НАТО. В «теневой», закрытой, сфере вокруг связки «Chatham House» и СМО была создана Бильдербергская группа (клуб), появление которой относится к 1952-1954 годам.

И только в 70-х годах, с созданием Римского клуба, вовлечением в него «реформистской» части советской элиты и созданием предпосылок для последующей «переигровки» результатов двух мировых войн, в практическую плоскость был поставлен проект, целью которого было «нанизать» на англосаксонско-европейскую «ось» еще и Японию.

Токио, подчиненный американцам по конституции 1947 года, подготовкой которой занимались специалисты оккупационной администрации адмирала Макартура, таким образом призывался к решению глобальных задач в интересах своих американских «старших союзников».

Влияет ли Трехсторонняя комиссия в ее нынешнем виде на Россию?

Два факта – стратегический и тактический. Первый: выход в 2006 году доклада Трехсторонней комиссии «Вовлечение России – новая фаза» («The Engaging with Russia – The Next Phase»); разумеется, как и «Кризис демократии», на русском языке издавать его никто не собирался (http://trilateral.org/download/files/annual_meeting/engaging_russia_next_phase.pdf).

Второй факт: ежегодное собрание Трехсторонней комиссии 2015 года (Сеул, 24-26 апреля). Пункт в повестке дня: «Россия: между Востоком и Западом?».

Модератор Джей Добрянски, старший научный сотрудник Белферовского центра науки и международных дел школы государственного управления имени Джона Кеннеди, Гарвардский университет, бывший заместитель госсекретаря США по демократии и глобальным вопросам. Докладчик: Алексей Кудрин.

Как представлен? «Декан, факультет свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета, сопредседатель Комитета гражданских инициатив («оранжевая» НКО; см. подробнее: http://regnum.ru/news/polit/2127474.html – Авт.), бывший вице-премьер и министр финансов Российской Федерации» (http://trilateral.org/File/189).

доклада, разумеется, не разглашается, и что именно говорил там (и о чем договаривался) с прицелом на получение нынешних высоких назначений Кудрин, остается на его совести. Вы сомневаетесь?

Теперь по порядку публикации. Постараюсь, чтобы она была поэтапной, раз в неделю, – даже краткий, конспективный перевод документа занимает 75 страниц 12-м шрифтом в один интервал. Размещать целесообразнее всего по главам; некоторые, возможно, придется поделить надвое.

Сейчас, в первой публикации, помещу полный перевод вступительной статьи тогдашнего директора «Трилатерали» Бжезинского и первую, вводную главу. Тезисы текста идут сплошняком, без комментариев автора этих строк, которые вынесены в самый конец (раскрываются фрагменты, выделенные красным цветом). В скобках указаны страницы, на которых эти тезисы размещены в оригинальном тексте.

Можно сверить корректность и адекватность перевода (с которым, разумеется, без сложностей и примерно месяца плотной работы не обошлось).

Итак:

Доклад Трехсторонней комиссии по государственной способности демократий

(1975 г.)

Авторы: М. Круазье, С.П. Хантингтон, Дз. Ватануки

Трехсторонняя комиссия была создана в 1973 г. частными гражданами Западной Европы, Японии и Северной Америки для поощрения более тесного сотрудничества между этими тремя регионами по общим проблемам. Она ищет пути улучшения понимания этих проблем, поддержки предложений по совместному управлению ими, формирования обычаев и практики совместной работы в этих регионах.

Вступительная статья (Зб. Бжезинский, директор Трехсторонней комиссии)

Находится ли демократия в кризисе? Этот вопрос ставится с растущей настойчивостью некоторыми ведущими государственными деятелями Запада, писателями, преподавателями, а также публикой — в опросах общественного мнения.

Настроения сегодня несколько иные, чем в ранние 1920-е гг., когда О. Шпенглер написал «Закат Европы».

Однако этот пессимизм поддерживается многими – коммунистами, говорящими об «общем кризисе капитализма», теоретиками, ищущими подтверждение своим теориям и т.д.

Этот доклад – не пессимистический документ. Его авторы – в фундаментальном смысле – считают демократию жизнеспособной.

Они верят, что демократии помогут своим гражданам лучше понять смысл демократической системы – тем, кто способен уловить трудно различимую взаимосвязь между свободой и ответственностью.

Обсуждение ими «Кризиса демократии» имеет намерение сделать демократию сильнее, а также более и более демократичной. Их выводы – сомнительные и в некотором смысле провокационные – служат прежде всего объективности.

Трехсторонняя комиссия решила рассмотреть этот проект, поскольку она чувствует – правильно, с моей точки зрения, — что выживание наших политических систем – важнейшее предусловие установления стабильного международного порядка и формирования более тесных связей между нашими регионами.

Многие проблемы, относящиеся к международным отношениям, такие как Восток-Запад, Север-Юг, как и «трехсторонний» процесс, Трехсторонняя комиссия исследует в рамках понимания важности для граждан наших демократий еще раз рассмотреть основы наших систем.

Это, как мы надеемся, поможет укрепить взаимосвязь центральных целей демократических систем – персональной свободы и социального прогресса.

Этот доклад был подготовлен для Трехсторонней комиссии и опубликован с ее разрешения.

Комиссия сделала доклад доступным для широкого распространения как вклад в информированную дискуссию и управление обозначенными проблемами. Доклад был обсужден Трехсторонней комиссией в Киото (Япония) 30-31 мая 1975 г.

Авторы, которыми явились эксперты из Западной Европы, Северной Америки и Японии, были свободны в высказывании своих взглядов.

Этот доклад – совместная ответственность трех отдельных докладов по заданиям Трехсторонней комиссии по государственной способности демократий, которые начали работу весной 1974 г. и представили ее в 1975 г.

Хотя только три автора ответственны за анализ и выводы, они пользовались поддержкой консультантов и экспертов «трехсторонних» регионов. Но консультанты работали на индивидуальной основе, а не как представители каких-либо институтов, с которыми они ассоциируются.

Список консультантов:

— Р. Боуи — профессор международных дел, Гарвардский университет;

— Зб. Бжезинский – директор Трехсторонней комиссии;

— Дж. Конфорд – профессор политики, университет Эдинбурга;

— Дж. Франклин – Североамериканский секретарь Трехсторонней комиссии;

— Д. Фрастер – конгрессмен США;

— К. Кайзер – директор Исследовательского института Германского общества внешней политики;

— С. Липсет – профессор социологии, Гарвардский университет;

— Дж. Мейзел – профессор политических наук, Королевский университет;

— Э. Шойх – профессор Кельнского университета;

— А. Шлезингер – профессор гуманитарных наук, Сити-университет Нью-Йорка;

— Дж. Смит – Североамериканский председатель Трехсторонней комиссии;

— Я. Танака – профессор политических наук, Университет Хакуашуи;

— Т. Ямамото – Японский секретарь Трехсторонней комиссии.

Глава I. Введение

I. Текущий пессимизм по поводу демократии

Общий интерес Запада: военная безопасность, экономическое развитие, политическая демократия – в каркасе общих международных экономических институтов (1);

Общие контуры демократии (в рамках которых – свои модели): всеобщее избирательное право, регулярные выборы, межпартийная конкуренция, свобода слова и собраний (1);

Процесс изменений затрагивает не только соответствующие сферы деятельности правительств, но и общий институциональный каркас, с помощью которого правительства управляют (2);

Вопросы:

1) является ли демократия второй четверти XX в. оптимальной для правительств в последней четверти;

2) могут ли правительства с ее помощью управлять? (2);

Нет разницы между диктатурой политбюро и хунты (2);

Продолжение попыток решения кажущейся не решаемой проблемы инфляционной депрессии ведет к диктатуре и пересмотру всего гражданского порядка, дебилизации лидеров и отчуждению граждан (на примере Британии, Японии и США) (2-3);

Наложение кризиса демократии на кондратьевский 50-летний цикл в экономике создает угрозу для Запада не выбраться из кризиса до конца XX в. (3);

Подобно 20-м – 30-м гг., когда мир стоял перед перспективой войны за спасение демократии, в 70-х и 80-х гг. он может оказаться перед перспективой войны за процветание, достаточное для демократии (3);

Задача – выявить и проанализировать вызовы демократическим правительствам для прояснения оптимизма или пессимизма, а также мер, которые нужны, чтобы сделать демократию более жизнеспособной в будущем (3).

II. Вызовы, брошенные демократическим правительствам

Три типа вызовов:

1) Вызовы среды («контекстуальные»), не являющиеся следствием функционирования самой демократии (3-4);

Мировой кризис может прийти по независящим от правительств обстоятельствам, но при этом создать угрозы демократии. Последствия для разных стран будут разными в зависимости от обстоятельств – размеров, истории, географии, культуры, уровня развития. Соответственно кризис может либо задеть страну незначительно, либо создать среду, предельно затрудняющую функционирование демократии (4);

Изменения в международном распределении экономического, политического и военного могущества и в отношениях между «трехсторонними» странами, а также ними и Вторым и Третьим мирами сталкивают демократические общества с проблемами, возникшими не сейчас. Инфляция, монетарная стабильность, управление взаимозависимостью, военная безопасность затрагивают все демократические страны (4-5);

Но есть и особенные проблемы отдельных стран, влияющие на состояние демократии: в США – военная безопасность, у Японии – экономическая (5).

2) Среда может срезонировать с социальной и политической эволюцией собственных демократических обществ. Выживание демократии зависит от ответов на вызовы социальной структуры и социальных тенденций. Снижают эффективность демократии социальная и этническая дифференциация (5);

В истории Запада индустриализация и демократизация всегда шли вместе, но в некоторых странах (Германия, Япония) демократия запаздывала. Тем не менее, развитие городов и буржуазного образа жизни позволяло сделать социально-политическую жизнь более представительной для основных общественных групп. В результате враждебность традиционной аристократии демократии стала снижаться(5-6);

В этих условиях демократическим тенденциям, в ряде случаев успешным, вызов бросил подъем фашистских движений, поддерживавшихся авторитарной традицией, обращавшейся к экономическим неурядицам и националистическим импульсам групп «ниже среднего класса». Вдобавок во многих странах набрали силу компартии, проповедовавшие среди рабочего класса замену «буржуазной демократии» «революционным социализмом» (6);

Таким образом, вызовы устойчивости демократических правительств проистекали от аристократии, военных, средних классов и рабочего класса. Соответственно, по мере развития, в соответствующем плане могут проявить себя и другие элементы социальной структуры (6);

В настоящее время вызов проистекает от интеллектуальных и других групп, которые объясняют свое отвращение к демократии ее неэффективностью, коррупцией и материализмом и приверженностью монополизму. Подъем «антикультуры» происходит в среде интеллектуалов, студентов, школьников, СМИ (6);

В дополнение – расширяющееся изменение социальных ценностей. Во всех трех «трехсторонних» регионах имеет место движение от материалистических, публично мотивированных ценностей к крайнему индивидуализму и интеллектуальному и эстетическому самоудовлетворению (6);

Зародившись в среде молодых поколений, эти тенденции встречают понимание у разочаровавшихся в политике, политиках и институтах старших (6);

Выросши в условиях экономического подъема (экспансии) 60-х гг., эти «новые ценности» могут не пережить рецессии или ресурсных ограничений (падения уровня жизни). Но если переживут, то они не только составят новое препятствие для демократических правительств в мобилизации граждан на общие социально-политические цели, но и продемонстрируют готовность принести эти цели в жертву (6).

3) Третий, наиболее серьезный вызов – внутренний, касающийся функционирования самой демократии(6-7).

Демократия может дать ход тенденциям, которые, если их не проверяет какой-нибудь другой субъект, могут привести к ее ликвидации. Эти рассуждения, ключевой элемент пессимизма по поводу судьбы демократии, встречаются у Токвиля, Шумпетера, Липпмана (8);

В отличие от первых двух вызовов, которые для каждого общества разные, этот касается всех. Чем более демократичная система – тем более она уязвима. Признаки: ослабление демократического контроля, девальвация любых форм авторитета, тенденции к росту безответственности правительств (8);

* * *

Обо всех трех вызовах демократические правительства сами в последние годы заявляли. При этом демократические системы, не пораженные «внутренним» вирусом демократии, легче справляются с остальными вызовами (8-9);

Комбинация вызовов создает ситуацию, в которой требуются более долгосрочные и четко сформулированные цели и приоритеты, а также последовательность политики.

При этом возрастающая комплексность социального порядка, усиливающееся давление и снижающаяся легитимность правительств осложняют достижение ими этих целей.

Требования к правительствам растут, а их возможности уменьшаются – это главная дилемма демократии (9).

* * *

Источник: http://bourabai.ru/library/crisis_of_democracy.htm

Кризис демократии в эпоху цифровой революции

Кризис мировых демократий:  Мировые демократии испытывают системный кризис. Причины кризиса в

© spodzone / Flickr / CC BY-NC-ND 2.0

Все, что мы сейчас понимаем под демократией, появилось совсем недавно — по сути дела, только в XIX веке. И все это совсем не похоже на классические образцы демократии. На то, что под демократией понимали раньше.

Собственно, с античности и до недавнего времени все оценки демократии — крайне критические.

Кто-то предельно радикально — традиция Платона, кто-то с нюансами — традиция Аристотеля, но почти все без исключения называют ее худшим из возможных режимов. Демократия — это зло. И только в начале XIX веке все внезапно меняется.

Появляются работы, которые описывают демократию как благо, как правильный, наиболее эффективный и справедливый режим. Что изменилось?

Главным образом, изменилось понимание демократии. Под демократией стали понимать нечто принципиально новое. А именно — социальное равенство в самом общем виде.

А потом происходит еще одна трансформация; под демократией начинают понимать либерально-конституционный режим, основанный на политическом представительстве, выборах, системе сдержек и противовесов.

В этой системе, безусловно, есть какой-то демократический элемент, а потому получилось создать иллюзию связи с классическими образцами, хотя на самом деле к классическим образцам все это имеет очень слабое отношение.

Окажись на нашем месте человек эпохи Перикла, то ему бы и в голову не пришло назвать современный либерально-демократический режим демократией. С его точки зрения, это было бы скорее какой-то специальной версией олигархии или аристократии.

Нынешняя демократия не является властью народа

Один из идеологов либерализма, Бенжамен Констан, тогда же, в начале XIX века сформулировал разделение двух типов свободы: свобода древних — свобода совместного политического действия, и современная свобода — максимально возможная свобода индивида от внешнего принуждения. Классическая демократия соответствовала идее древней коллективной свободы, новый либерально-конституционный режим — свободе индивидуальной.

Нынешняя демократия не является властью народа, не является практикой коллективного самоуправления.

Тут совсем другая логика, которую прямо сформулировал классический теоретик современной демократии Йозеф Шумпетер: «Давайте будем называть демократией ситуацию, когда управляют элиты, а массы могут повлиять на это, лишь подав свой голос за представителей элит». То есть элиты сражаются друг с другом за то, чтобы быть выбранными массой.

Больше никаких рычагов власти у масс нет. Все сегодняшние рейтинги, определяющие, насколько режим демократичен, опираются прежде всего на это определение Шумпетера: есть ли выборы, насколько эти выборы честные, насколько регулярные.

Выборы — это ключевой институт современной демократии, но этот институт определяет не власть народа, а его участие в борьбе элит за власть. Собственно, в этой системе демократией называется аристократическая власть — власть лучших (не важно, что лучшие тут не по происхождению, а по выбору населения), демократический же элемент имеет исключительно функцию легитимизации этой власти элит.

А потому то, что мы называем сегодня кризисом демократии, является кризисом либерально-конституционных режимов. И главная причина этого кризиса — обнажение аристократической природы либерально-конституционных режимов, и естественное расхождение этой логики с логикой демократизации.

© Roscoe Myrick / CC BY 2.0

Либерально-конституционный режим, чтобы получать демократическую легитимность, должен создавать ощущение демократизации, при этом так, чтобы реально никакой демократизации за рамками, описанными Шумпетером, не было. И это все труднее становится делать.

Людям обещают, что они и их интересы будут представлены, а они оказываются не представлены никем, они ощущают, что их никто не представляет. Людям обещают, что от их голоса что-то может измениться, а они видят, что никакого влияния оказать ни на что не могут.

И, как следствие, с одной стороны, потеря людьми интереса к политике и выборам —деполитизация, чреватая сбоем системы демократической легитимизации. А с другой, нарастающая волна требований усиления демократии. Истории с Brexit и Трампом — ровно про это. Протестное ание против самой системы формальной демократической легитимизации.

В рамках представительной демократии одно из возможных решений проблемы — переход на логику представительства как системы постоянной реальной ротации власти, при которой каждый имеет шанс стать представителем.

Когда «лучшие» постоянно сменяются и ротируются, они перестают быть аристократией, «кастой лучших».

По сути, выборное представительство при постоянной ротации с участием всех граждан приближается к логике отбора жребием. 

Велик соблазн в связи с новыми технологиями внедрить в либерально-конституционную систему представительства процедуры постоянного мониторинга мнений и интересов людей.

Если не создавать избирательные участки и счетные комиссии, не печатать бюллетени, а просто обрабатывать голоса, поданные в интернете, или суммировать данные о деятельности и предпочтениях избирателей, можно выстроить политику, непосредственно отражающую волю населения.

Эту перспективу часто называют «прямой демократией», надеясь тем самым восстановить баланс или даже сместить его в сторону истиной демократии.

Если я не вовлечен в дискуссии, мое мнение — высказывание по сформулированному кем-то за меня вопросу

Последние годы очень популярна идея, что опросы общественного мнения  и есть такой переходный вариант прямой демократии. А потому, когда власть опирается в своих действиях и решениях на результаты опросов общественного мнения — это очевидное усиление демократичности.

Причем идеологи опросной демократии уверяют, что результаты референдумов менее точны, чем результаты опросов, так как если на референдумы ходят не все, и не все голоса учитываются, то за счет опросной репрезентации будут учтены голоса всего населения.

На этом же постулате основаны и все основные логики перезапуска демократии с помощью цифровых технологий.

Но на самом деле тут все с точностью наоборот. Это не путь к истинной демократии, а путь к критическому усилению репрезентативной системы.

Опросы основаны на идее репрезентативной выборки — идее о том, что мы экстрагируем из населения некоторую выборку, которая, как в капле воды, представит нам всю его структуру.

И мы тем самым увидим истинную волю народа. Однако как раз воли никакой мы не увидим вообще.

© Filippo Minelli / CC BY-NC-ND 2.0

Ведь идея прямой демократии предполагает не абстрактное мнение, а волю, выраженную в результате прямого вовлечения в конфликтное обсуждение общего дела — с дебатами, с ассамблеями, с демонстрациями, самоорганизацией и коллективным действием. И когда нам говорят, что нет никакой необходимости формировать волю конкретных людей, достаточно только зафиксировать ее в виде репрезентативного мнения, то мы получаем нечто прямо противоположное демократии.

Логика любой цифровой репрезентации ровно та же — подмена конкретной воли человека случайным мнением.

Идеология опросов вполне допускает, что я лично как гражданин могу вообще ни разу не высказать своего мнения: например, если я по случайности никогда не попаду в выборку, и за меня будут говорить другие.

В этом смысле даже современная выборная система куда демократичнее, так как предполагает хоть относительное, но волеизъявление каждого конкретного человека.

Примерно то же можно сказать и о прямых аниях по конкретному вопросу с помощью цифровых технологий. Тут тоже совсем неочевидно усиление демократичности. Если я не вовлечен ни в дебаты, ни в дискуссии, ни в конфликты, даже прямо выраженное мое мнение, по сути, та же репрезентация.

Потому что предполагает за мной лишь высказывание по сформулированному кем-то за меня вопросу. В системе «плебисцитарной демократии» правит тот, кто задает вопросы, а не тот, кто на них отвечает. То есть на выходе получается еще более радикальная аристократическая система власти.

С кажущейся высокой народной легитимностью, но на самом деле при полной изоляции народа от политики. 

Есть теория, согласно которой демократия была бы отличной штукой, если бы не технологические ограничения, которые теперь, благодаря цифровой революции, больше не существуют.

Демократия изначально была придумана для маленьких сообществ, а в больших не работала из-за коммуникативной сложности.

Руссо в свое время говорил французам: «Даже не мечтайте о том, чтобы реализовать ту прекрасную картину, которую я описал в трактате «Об общественном договоре» – у вас слишком большая страна».

Теперь это не проблема. Цифровая революция дает возможность масштабировать и преодолеть разрыв между хорошей моделью и невозможностью ее реализации в больших масштабах.

Новые технологии только выглядят как набор принципиально новых возможностей

Кроме того, новые принципы коммуникации создают новые возможности объединения людей в группы и даже классы.

Этого, конечно, не случится в ближайшее время, но возможно, что будущее демократии не за территориальными сообществами, а за группами с общими интересами и общей судьбой, координирующими свои действия и решения по интернету. Элементы этого мы видим уже сейчас.

Например, недавно во время кризиса в Каталонии люди, которые находились далеко за пределами этой страны, в своих группах обсуждали повестку, принимали какие-то решения, координировали свои действия, и все это исключительно в интернете.

Впрочем, и тут технопессимизм занимает довольно мощные позиции. Новые технологии только выглядят как набор принципиально новых возможностей открытости, но как раз идеально работают прямо обратным образом – как технологии контроля. Это мир, обвешанный камерами, мир, где все твои действия могут быть записаны.

Показательно, что Федор Крашенинников, который был основным идеологом электронной демократии в России и написал вместе с Леонидом Волковым книгу «Облачная демократия» про то, как новые технологии создают новые возможности для демократии, спустя два года, когда я пригласил его выступить на эту тему на конференции, прочитал мощный доклад о том, почему он разуверился в «облачной демократии», и как государство с помощью имеющихся у него больших ресурсов всегда способно создать достаточно троллей и ботов и раскрутить достаточно лидеров мнений, чтобы полностью контролировать демократические процедуры в интернете и даже извлекать из них выгоду.

Источник: https://etika.nplus1.ru/democracy/yudin

Испытывает ли Европа кризис демократии?

Кризис мировых демократий:  Мировые демократии испытывают системный кризис. Причины кризиса в
Правообладатель иллюстрации AFP Image caption Эксперты полагают, что Европа испытывает кризис демократии

Исследовательский центр Economist Intelligence Unit обнародовал неутешительные результаты своего исследования, приуроченного к отмечающемуся на Би-би-си Дню демократии.

По мнению экспертов, рост популярности правых партий подтолкнет представителей политического мэйнстрима к немыслимым ранее альянсам, а в целом Европа переживает «кризис демократии», суть которого в огромном разрыве между элитой и остальным электоратом, отсутствии свежих политических идей и все более низкой явке на выборах любого уровня.

Почему это происходит и как спасать европейские демократические традиции?

Ведущий программы «Пятый этаж» Михаил Смотряев беседовал с профессором международной политики университета Кента Еленой Коростелевой.

(Загрузить подкаст передачи «Пятый этаж» можно здесь.)

М.С.: Вы ведь уже ознакомились с содержимым доклада Economist?

Е.К.: Конечно. Это достаточно интересный и достаточно полемичный доклад.

М.С.: Весь доклад я не прочитал, но основные положения уже растиражированы, и это немного отдает паникерством. Безусловно, затронутые в докладе проблемы мы здесь постоянно обсуждаем; они, конечно, существуют.

Е.К.: Мне кажется, кризис демократии стар как мир. Заявление Economist Intelligence Unit также старо как мир.

Чтобы привлечь внимания ко Дню демократии и тем процессам, которые сейчас проходят в Европе и во всем мире.

И, если смотреть на те показатели, которые Economist использовал, чтобы продемонстрировать нам кризис демократии, так мы наблюдаем нормальный демократический процесс, который говорит о здоровье демократии, а не об обратном.

М.С.: Отдельные положения, которые называет журнал, что касается, например, роста популярности маргинальных партий, — действительно, часть демократического процесса.

Но когда в главных политических партиях членство падает на десятки процентов в год, и явка на выборы стремится если не к нулю, то к 10%, в некоторых странах, как в Бельгии, уже штрафуют за неявку на выборы, сложно говорить о том, что демократия работает как система, потому что нет желающих выполнять свой демократический долг.

Е.К.: Если вернуться к самим показателям, во-первых, эти показатели взяты отдельно. Для того чтобы делать такие глобальные выводы, как есть ли у нас кризис демократии, нужно представить более широкую картину. Снижающееся членство в партиях и активность электората — это важные показатели.

С другой стороны, следует принимать во внимание, что демократия – не стационарная система; общество постоянно меняется, меняется роль политических партий. Если отследить этот процесс в глобальном и временном пространстве, то произошли интересные изменения в начале, середине XX века.

Массовые политические партии превратились в более профессиональные, специализированные. Они выступали как брокеры, представляющие и защищающие интересы отдельных слоев населения, а не всего населения в целом. А сегодня партии начинают специализироваться на определенных конкретных вопросах. Вопросы миграции, представительства меньшинств и так далее.

Роль партий меняется, меняется их легитимность, поддержка населением тех или иных партий. Это нормальный и здоровый демократический процесс.

М.С.: Но еще одна составляющая этого «кризиса» — углубляющаяся пропасть между элитой, теми людьми, которые активно участвуют в политической жизни, представляют политическую верхушку, и людьми, которые за них голосуют.

Из выразителей интересов если не всего народа, то групп электората, партии превращаются в клубы по интересам, которые занимаются тем, что манипулируют общественным мнением.

Если посмотреть на предвыборные обещания, которые раздавались 100 лет назад, 50, и раздаются сейчас, — это очень разные вещи.

Е.К.: Роль и влияние политических партий на социальные процессы в обществе постоянно меняются.

Репрезентативность партий тоже меняется, потому что, если некоторые партии потом оказываются в неадекватном состоянии, когда они не могут должным образом представлять интересы определенных слоев электората, то такие партии постепенно будут вырождаться.

В результате у нас будут возникать общественные ассоциации, общественные движения, общественные группы и союзы, которые со временем будут возмещать и заменять партии.

Если смотреть в будущее, роль партий будет сведена до минимума, если рассматривать их в традиционной форме – большие организации, которые должны выполнять политические функции. Возникшие на их месте небольшие группы будут лоббировать правительство с целью разрешения определенных проблем.

М.С.: Если политика из рук профессионалов, как бы дурно мы о них сейчас ни отзывались, уйдет в руки любителей. А это может быть безболезненно на местном уровне, но более опасно, если это люди принимают решение о вторжении в другую страну. У нас уже кухарки управляли государством, и мы знаем, чем это закончилось.

Е.К.: Я не стала бы пользоваться черно-белыми красками. Сегодня любители иногда бывают более профессиональными, особенно лоббирующие организации, функция довольно популярная сейчас в ЕС.

Очень важно рассматривать картину в целом.

Роль политических партий снижается, но активизируются другие каналы внутри общества, которые позволяют активным гражданам продвигать и защищать интересы свои, а также тех групп, которые они представляют.

М.С.: В докладе этот тезис тоже содержится. Они, правда, пишут о протестных движениях, упирая на то, что их возглавляют молодые образованные выходцы из среднего класса. Но если взглянуть на протесты противников глобализации, например, ничего цивилизованного в этом нет. Мне не хотелось бы видеть таких людей у руля государства.

Е.К.: Если мы говорим о политических партиях – да, их роль уменьшается. Если мы говорим о социальном капитале, он продолжает развиваться.

На сегодня существует масса социальных и политических организаций, которые со временем могут профессионализироваться и могут превратиться в достаточно влиятельную политическую силу.

Например, в Великобритании Партия независимости Соединенного Королевства растет, растут голоса в ее поддержку, но существует параллельно и рост общественных движений, которые инициируются самими гражданами. Например, Европейская Группа в графстве Кент.

Они противодействуют росту партии образовательными мероприятиями, дискуссиями и дебатами. И сегодня Найджел Фарадж, который является выходцем из Кента, находится в затруднительном положении, потому что идет волна оппозиции ему не столько со стороны политических партий, сколько со стороны самих граждан.

М.С.: С другой стороны членство в другой организации — Лиге Защиты Англии — тоже выросло. Они пока не претендуют на участие в политике, хотя пытаются пробраться в местные советы. Это тоже не те люди, которых можно считать носителями демократии. Но, строго говоря, мы о них пока ничего не знаем. Пока этим людям не удалось выиграть никаких выборов, кроме совсем местных.

Media playback is unsupported on your device

Источник: https://www.bbc.com/russian/business/2015/01/150120_5floor_european_democracy_traditions

Проблема «кризиса демократии» на рубеже ХХ-ХХ1 вв

Кризис мировых демократий:  Мировые демократии испытывают системный кризис. Причины кризиса в
Нарастание массовой политической апатии в современном западном обществе, настроений разочарования и скептицизма по отношению к идеям демократии породило дискуссию о пределах в развитии народовластия.

Согласно опросам, устойчиво снижается доверие граждан практически к любым институтам, обладающим теми или иными атрибутами публичной власти, — политическим партиям, бюрократии, судам, армии, полиции, профсоюзам, корпоративному бизнесу, церкви, телевидению.

Для большинства респондентов причина дефицита доверия состоит в злоупотреблении властью, патернализме и коррупции. Острую критику вызывает непрофессионализм властвующей элиты. Само понятие «политическая элита» приобретает в массовом сознании все более негативный оттенок.

Оно связывается с тенденцией виртуализации политики, массированным использованием политических технологий, якобы превращающих человека в объект манипулирования.

Подлинные причины современного «кризиса демократии» достаточно сложны и неоднозначны.

Само по себе обособление правящей элиты отнюдь не является признаком стагнации политической системы. Равным образом и использование разнообразных коммуникативных технологий не может рассматриваться только в качестве средства манипулирования общественным мнением.

К тому же речь идет о странах с устойчивыми, долговременными демократическими традициями. При самых пессимистических оценках невозможно говорить о нарастающей угрозе авторитаризма на Западе, грядущем поражении гражданского общества в противостоянии с государственным «Левиафаном». Скорее, речь идет о сложной перестройке самого механизма демократии.

Если отказаться от отождествления демократии с эгалитарными представлениями о социальной справедливости, то следует признать, что целесообразность демократического устройства связана с потребностью общества в гибком реагировании на новые «вызовы», обеспечении преемственной и упорядоченной сменяемости власти по мере изменения запросов граждан. В то же время демократическое государство не может подстраиваться под ситуативные изменения общественных настроений, подчиняться требованиям маргинальных масс. Именно такое дуалистическое понимание роли демократии предопределило формирование элитарной конституционной модели на первых стадиях существования индустриального общества. На протяжении XX в. ситуация изменилась. Преобладание в социальной структуре общества среднего класса, с присущим ему многообразием статусных характеристик, отсутствием антагонистического противостояния «труда» и «капитала», весьма стандартными потребностями в сфере материальных и духовных благ, существенно изменило отношение к идее демократии. А под демократичностью общества стало пониматься не умелое преодоление социальных конфликтов, а непосредственное отражение социальных запросов большинства населения в текущей государственной политике. Демократия, таким образом, стала «народной» и «социальной». Одновременно она все меньше оставалась «политической».

Кризис политической демократии приобрел наиболее радикальные формы в странах с тоталитарными режимами, где последовательно разрушались все институты гражданского общества, а вот принципы социальной демократии столь же последовательно проводились в жизнь.

Но и в развитых странах Запада ведущие политические силы в 1930-1960-х гг. вполне открыто проповедовали идеалы «управляемой демократии» и корпоративного общества.

Лишь столкновение с нацизмом и длительная «холодная» война с советским блоком позволили приостановить нарастающее разочарование в политической демократии.

Более того, пафос противостояния с тоталитарными режимами создал в западном обществе своего рода «демократический консенсус», устойчивое восприятие демократии в качестве символа западного образа жизни, важнейшей ценности, которая должна быть любой ценой укоренена в мировом масштабе.

Крах мирового социализма парадоксальным образом спровоцировал острейший кризис западной демократии. В отсутствии «угроз» со стороны советской «империи зла» идея крестового похода во имя демократии окончательно утратила какой-либо смысл.

Возникла необходимость осмысления демократии как реального принципа общественной жизни, а не абстрактной цели мирового развития. Между тем идеалы социальной демократии быстро утрачивают свое мировоззренческое значение.

Крах «общества потребления» и «государства благосостояния», последовавшая затем «неоконсервативная революция» наглядно показали их ограниченность. Попытки вернуться к активной социальной политике на рубеже ХХ-Х1 вв. были встречены обществом позитивно, но не позволили элите сформировать новую Большую идею.

Совпадение политических программ современных социалистов, консерваторов, либералов и экологистов демонстрирует наличие в обществе социального консенсуса, но при этом фатальную нехватку политических идей.

Именно это торжество политического прагматизма воспринимается в качестве основного свидетельства краха демократии как мировоззренческой системы. Суррогатные попытки закамуфлировать ценностный кризис демократии борьбой с мировым терроризмом или странами-изгоями не меняют общей картины.

«Эрозию» современной западной демократии необходимо рассматривать и в контексте общего кризиса идентичности, сопровождающего становление информационного общества.

В условиях радикального обновления социальной структуры населения, формирования совершенно новых типов мотивации и мышления начала снижаться роль всех традиционных институтов социализации.

Семья, система образования, этнические и религиозные сообщества, гражданские объединения и политические партии все в меньшей степени способны транслировать на индивида упорядоченные ценностные установки и культурный опыт. Происходит утрата «культурного контекста».

Человек все чаще ощущает себя в необычной, непредсказуемой ситуации, нуждается в выработке собственной оценки, критическом восприятии любой поступающей извне информации.

Вместо того чтобы соотносить свое «Я» с устоявшимися социокультурными и идеологическими категориями, современный человек пытается найти ответы в собственном мнении, собственных ощущениях. На этом фоне нарастает значимость информационно открытых, толерантных к любым проявлениям индивидуальности институтов социализации.

Наиболее заметную роль в этом плане играют средства массовой информации (СМИ, масс-медиа). Информация становится ключевым ресурсом во всех сферах человеческой деятельности, но радикально меняет систему социального взаимодействия. Она является уже не только продуктом человеческой деятельности, но и по-новому формирует пространство этой деятельности. Залогом социальной успешности становится способность к творчеству, открытому диалогу с окружающим миром, убедительному позиционированию своих взглядов при одновременной готовности подвергнуть их критическому анализу и переосмыслению.

Информационная открытость современного общества, на первый взгляд, должна способствовать укреплению системы политической демократии. Власть любого уровня становится «прозрачной» в своей деятельности, более зависимой от общественного мнения.

Расширяются возможности для прямого гражданского взаимодействия, самоорганизации гражданского общества. Но для развития политического процесса не менее значимой является и иная тенденция.

В условиях нарастающего информационного прессинга, умноженного воздействием глобализации, расчет число людей, предпочитающих «закрытое» социокультурное пространство.

Это та часть общества, которая не всегда стремится отгородить себя от новой информации, но всегда предпочитает «встраивать» ее в собственные стереотипы, в привычные образы «добра» и «зла». Именно такие люди становятся доступным объектом для информационного манипулирования.

Столь же неоднозначное влияние информационная революция оказывает на политическую элиту.

Как отмечет Жан-Франсуа Лиотар, «правящий класс был и будет классом, который принимает решения, но он уже не будет традиционным политическим классом — это разнородный слой, сформированный из руководителей предприятий, крупных функционеров, руководителей профсоюзов, партий и религиозных конфессий, слой, который формирует сам образ общества, регулирует информационные потоки и на этой основе отчуждается от массы управляемых». Современную элиту составляет новый «политический класс», состоящий из функционеров (public administrators) и политтехнологов. Его представители обеспечивают себе доступ к власти не обладанием собственностью или определенным социальным происхождением, а профессиональной эрудицией, способностью манипулировать информацией, создавать необходимые имиджевые образы. Представители нового «политического класса» избирают самые разные поприща для самореализации — они становятся брокерами, банковскими служащими, агентами по недвижимости, разного рода консультантами, системными аналитиками, учеными, публицистами, издателями, журналистами, продюсерами. Но именно их объединенными усилиями обеспечивается целенаправленное функционирование информационной среды. В этом плане само понятие «политический класс» приобретает гораздо более широкое значение, чем в предыдущие периоды. Политическая элита становится неотделимой от деловой и интеллектуальной.

Новый правящий класс уже не нуждается в традиционных формах политического принуждения, да и не стремится использовать их.

Прежние критерии гражданской лояльности, в том числе законопослушание, приверженность общим политическим ценностям и неприятие экстремистской идеологии, сохраняют свое значение и в современном обществе.

Однако политическая элита сталкивается в обществе с нарастающим разнообразием интересов и потребностей, ценностным и мотивационным плюрализмом.

В условиях раскола общества на мозаичные, быстро эволюционирующие социокультурные сегменты власть вынуждена быть толерантной, а точнее, «политкорректной», идеологически безликой.

Она не может использовать привычные методы идеологической мобилизации масс без риска взорвать хрупкое социальное равновесие, преступить грань ксенофобии или социального экстремизма. Она все реже может опереться и на право «легитимного насилия»,- поскольку в современном обществе нет согласия относительно базовых принципов социального взаимодействия, а потому принцип «закон есть закон» уже мало кого убеждает. Поэтому власть вынуждена прибегать к иным формам воздействия на гражданское общество, превращать политический процесс в гибкую систему социального управления, т.е. использовать методы «политического менеджмента».

Система «политического менеджмента» зачастую воспринимается как манипулирование общественным мнением. Такие настроения нередко провоцирует и сама власть.

Вряд ли можно представить себе политическую кампанию, где в качестве открыто декларируемой цели было бы провозглашено повышение авторитета президента или престижа какого-то министерства, лоббирование налоговых льгот для финансово-промышленной корпорации или оказание давления на политических союзников.

Между тем даже для стороннего наблюдателя подобные действия властей бывают вполне очевидны. В то же время «политический менеджмент» не может быть сведен к технологии «управляемой демократии». Активное манипулирование общественным мнением возможно лишь при наличии в самом обществе устойчивых стереотипов, мифов, типичных реакций, становящихся «кодом» манипулирования.

Экспансия информационной культуры обеспечивает очень эффективную технологическую основу для такого манипулирования, но в действительности ограничивает сферу его применения. В информационном обществе социально активный человек превращается в- «открытую личность», которой чрезвычайно сложно навязать то или иное мнение, спровоцировать на проявление массовых реакций.

Поэтому власть вынуждена либо использовать наиболее жесткие Цетоды манипулирования, заниматься тотальной «промывкой мозгов», либо, .напротив, опираться на постоянный диалог с обществом, превращать социально-политическое управление в систему динамичного взаимодействия. В этих условиях основным властным ресурсом становится информационный обмен, т.е. коммуникация.

Итак, в условиях формирования информационного общества система политического управления, основанная на властной иерархии и статусном подчинении, сменяется коммуникативным взаимодействием гражданского общества и власти.

При этом речь не идет о возрождении институтов «прямой демократии» или всемерном укреплении органов гражданского самоуправления.

Специфика коммуникативного пространства современного общества позволяет элите использовать особые технологии «связей с общественностью» — «public relations» (PR).

PR является организационно-управленческой практикой, широко распространенной в самих разных сферах. Политический PR можно охарактеризовать как процесс мобилизации общественного мнения, основанный на достижении взаимопонимания между индивидом и властью (или иными политическими институтами).

В отличие от иных методов политической мобилизации PR имеет ярко выраженную личностную направленность — он персонифицирует как образ власти, так и гражданское поведение. Сами методы PR, как правило, основаны на технологиях общения с массовой аудиторией.

Но власть, которая желает быть не только услышанной, но и понятой, должна вести диалог в категориях, предельно понятных, очевидных, близких к самоощущению отдельно взятого человека.

Интенсивное подавляющее воздействие может принести кратковременный эффект, но угрожает власти стратегическим провалом (характерный пример — мобилизация общественного мнения в США и Великобритании при подготовке войны против Ирака с последующим нарастанием оппозиционных настроений даже во властвующей элите).

Эффективная система PR, таким образом, должна основываться не на методах политической пропаганды, а на формировании широкого информационного контекста принимаемых властных решений. Воздействие информационного контекста на граждан осуществляется на уровне символов, образов, эмоций, что в конечном счете оказывается гораздо действеннее, нежели рациональное убеждение или насильственное принуждение.

При широкомасштабном и постоянном использовании методов РЫ вокруг власти формируется целостное коммуникативное пространство, в котором вынуждены действовать все политические партии и движения. Даже оппозиционное противопоставление себя существующей политической системе происходит по тем же «правилам игры».

Эпицентр политической борьбы смещается с идеологического противостояния на стремление «попасть в фокус» общественного внимания, оказаться на виду, иметь сбалансированное соотношение позитивных и негативных откликов в СМИ и т.п. В этих условиях меняется и процесс принятия политических решений.

Получение мандата власти на очередных выборах уже недостаточно для властвования. Любое важное действие государства может стать легитимным только при условии ощутимой общественной поддержки. Поэтому стимулировать политический процесс можно лишь при создании публичного дискурса той или иной проблемы.

Зачастую власть даже вынуждена искусственно акцентировать внимание общественности на альтернативах предполагаемого решения с тем, чтобы спровоцировать его обсуждение и заручиться поддержкой общественного мнения.

Не менее важная особенность коммуникативного политического процесса — его виртуальность. Средства масс-медиа по праву считаются основным каналом распространения политической информации. Под их влиянием политический процесс приобретает высокую интенсивность и открытость.

Быстро растет роль визуальных факторов политической коммуникации. Телевизионная хроника событий в самых разных частях света, сформированные в СМИ имиджи государственных и общественных деятелей, виртуальные диалоги и репортажи «с места событий» создают информационную квазиреальность.

Под напором виртуального политического пространства начинает преображаться и система реальных властных отношений. Происходит заметная персонификация власти. Система РЯ востребует предельно «очеловеченные» политические образы, обладающие ярким психологическим подтекстом.

Имидж лидера вытесняет партийные программы и манифесты. Удачная фраза, сказанная в прямом эфире, может оказать на электорат большее влияние, чем многие месяцы «партийного строительства».

Исключительно возрастает и цена публично совершенной ошибки, неудачно смоделированного внешнего имиджа, двусмысленной фразы, необдуманного действия. Те партии и политики, которые не успевают освоиться в этой квазиреальности, вытесняются на периферию общественной жизни.

В целом, система РЫ предъявляет очень высокие требования к политической элите, требует от нее наличия развитой коммуникативной культуры, заставляет ориентироваться на малейшие колебания общественного мнения.

В этом качестве информационные политические технологии являются признаком не «коррозии», а дальнейшего развития демократии.

Но в условиях неразвитого гражданского общества, социальной инфантильности граждан, настойчивого стремления сохранить привычные стереотипы и мифы, система РЫ превращается в мощное средство манипулирования обществом и способна окончательно подорвать его демократическую основу.

Источник: https://lib.sale/uchebnik-istoriya/problema-krizisa-demokratii-rubeje-hh1.html

Scicenter1
Добавить комментарий