Вл. Соловьев О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ По поводу последних стихотворений

Читать

Вл. Соловьев О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ По поводу последних стихотворений
sh: 1: —format=html: not found

Соловьев Владимир

Поэзия Я П Полонского

Владимир Сергеевич Соловьев

Поэзия Я.П.Полонского

I

Самый вдохновенный из английских поэтов, Шелли, так говорит о начале своего творчества:

Есть Существо, есть женственная Тень,

Желанная в видениях печальных.

На утре лет моих первоначальных

Она ко мне являлась каждый день,

И каждый миг среди лесных прогалин,

Среди завороженных диких гор,

Среди воздушных замков и развалин

Она пленяла детский жадный взор.

Меняясь в очертаньях несказанных,

Скользя своей стопой по ткани снов.

Она пришла с далеких берегов,

Из областей загадочно-туманных,

Красавицей нездешних островов,

И в летний день, ликующий и жаркий,

Когда небесный свод огнем блистал,

Она прошла такой чудесно-яркой.

Что я — увы! — ее не увидал.

Но и невидимая в своем собственном образе, она давала себя чувствовать поэту во всем, что было от нее:

В глубокой тишине уединенья,

Среди благоухания цветов.

Под шум ручьев, под звонкое их пенье,

Сквозь гул неумолкающих лесов,

Она со мною тихо говорила,

И все дышало только ей одной,

Река с своей серебряной волной,

И сонмы туч, и дальние светила,

Влюбленный воздух, теплый ветерок,

И дождевой сверкающий поток,

155

И пенье летних птиц, и все, что дышит,

Что чувствует, звучит, живет и слышит.

В словах высоких вымыслов и снов,

И в песнях и в пророчествах глубоких,

В наследии умчавшихся веков,

Отшедших дней и близких, и далеких,

В любви к другим, в желаньи светлым быть,

В сказаньях благородного ученья,

Что нам велит навек себя забыть

И познавать блаженный смысл мученья,

Во всем она сквозила и жила,

В чем правда и гармония была*.

Все истинные поэты так или иначе знали и чувствовали эту «женственную Тень», но немногие так ясно говорят о ней; из наших яснее всех — Я. П. Полонский.

Это тем более замечательно, что если мы возьмем совокупность его произведений (хотя бы только стихотворных), то далеко не найдем здесь той полной гармонии между вдохновением и мыслью и той твердой веры в живую действительность и превосходство _поэтической_ истины сравнительно с мертвящею рефлексией,- какими отличаются, например, Гете или Тютчев. Отзывчивый сын своего века, Полонский был впечатлителен и к тем движениям новейшей мысли, которые имели антипоэтический характер; во многих его стихотворениях преобладает рассудочная рефлексия и прозаический реализм. И однако же, никто, после Шелли, не указал с такою ясностью на сверхчеловеческий «запредельный» и вместе с тем совершенно действительный и даже как бы личный источник чистой поэзии:

В дни ребячества я помню

Чудный отроческий бред:

Полюбил я Царь-девицу,

Что на свете краше нет.

На челе сияло солнце,

Месяц прятался в косе,

По косицам рдели звезды,

Бог сиял в ее красе.

И жила та Царь-девица

Не доступна никому

И ключами золотыми

Замыкалась в терему.

Только ночью выходила

Шелестеть в тени берез:

То ключи свои роняла,

То роняла капли слез. _____________________ * Цитирую по прекрасному переводу г. К. Бальмонта (Соч. Шелли, выпуск 4, Москва, 1896).

156

Только в праздники, когда я

Полусонный брел домой,

Из-за рощи яркий, влажный

Глаз ее следил за мной.

И уж как случилось это,

Наяву или во сне?!

Раз она весной, в час утра,

Зарумянилась в окне:

Всколыхнулась занавеска,

Вспыхнул роз махровых куст,

И, закрыв глаза, я встретил

Поцелуй душистых уст.

Но едва-едва успел я

Блеск лица ее поймать,

Ускользая, гостья ко лбу

Мне прижгла свою печать.

С той поры ее печати

Мне ничем уже не смыть,

Вечно юной Царь-девице

Я не в силах изменить…

Жду,- вторичным поцелуем

Заградив мои уста,

Красота в свой тайный терем

Мне отворит ворота {1}.

Ясно, что поэт здесь искренен, что это его настоящая вера, хотя бы порою он и колебался в ней. Пусть, уступая на минуту ходячему мнению, он называет откровение истины — «бредом»,- он «не в силах изменить» тому, что ему открылось в этом бреду.

Для его лучшего сознания красота и поэзия не могла уже быть пустым обманом, он, как и Шелли, знал, что это — существо и истинная сущность всех существ, и если она и является как тень, то не от земных предметов. «_Есть_ существо, _есть_ женственная тень…». «Бог сиял в ее красе…

» Так ли говорят поэты, не верящие в поэзию? Для блестящего и несчастного Лермонтова она была лишь созданием его мечты.

Люблю мечты своей созданье

С глазами полными лазурного огня,

С улыбкой розовой, как молодого дня

За рощей первое сиянье… {2}

Но если поэтическая истина есть только создание мечты, то вся жизнь есть лишь «пустая и глупая шутка», с которою всего лучше покончить в самом начале. Счастлив поэт, который не потерял веры в женственную Тень Божества, не изменил вечно юной Царь-девице: и она ему не изменит и сохранит юность сердца и в ранние, и в поздние годы.

157

II

Много поэтических мыслей, благородных чувств и чудесных образов внушила не изменившему ей певцу его Царь-девица.

Прежде чем отметить и подчеркнуть в отдельности те стихотворения и части стихотворений, на которых особенно видна ее печать, укажу на общую им всем черту, отличающую творчество Полонского сравнительно с другими поэтами, не только уступающими или равными ему, но и превышающими его силою художественного гения.

Впрочем, с точки зрения строгой эстетической доктрины эта отличительная черта в поэзии Полонского, может быть, скорее недостаток, чем достоинство,- я этого не думаю,- во всяком случае несомненно, что эта черта оригинальная и в высшей степени пленительная.

Ее можно выразить так, что в типичных стихотворениях нашего поэта самый процесс вдохновения, самый _переход_ из обычной материальной и житейской среды в область поэтической истины _остается ощутительным_: чувствуется как бы тот удар или толчок, тот взмах крыльев, который поднимает душу над землею.

Этот переход из одной сферы в другую существует, конечно, для всех поэтов, так как он есть неизбежное условие истинного творчества; но у других поэтов он далеко не так чувствителен, в их произведениях дается уже чистый результат вдохновения, а не порыв его, который остается скрытым, тогда как у Полонского он прямо чувствуется, так сказать, в самом _звуке_ его стихов.

Вот два примера наудачу. Стихотворение «Памяти Ф. И. Тютчева»:

Оттого ль, что в Божьем мире

Красота вечна,

У него в душе витала

Вечная весна,

Освежала зной грозою

И сквозь капли слез

В тучах радугой мелькала

Отраженьем грез.

Оттого ль, что от бездушья,

Иль от злобы дня,

Ярче в нем сверкали искры

Божьего огня,

С ранних лет и до преклонных

Безотрадных лет

Был к нему неравнодушен

Равнодушный свет.

Оттого ль, что не от света

Он спасенья ждал,

Выше всех земных кумиров

158

Ставил идеал,

Песнь его глубокой скорбью

Западала в грудь

И как звездный луч, тянула

В бесконечный путь.

Разве не чувствуется здесь, как тот звездный луч, который тянул Тютчева, тянет и самого Полонского в тот же бесконечный путь вверх от бездушья и злобы дня. В последней строфе, которую не привожу, поэт опять спускается в эту злобу дня и прозу {3}.

Внимательный читатель заметит кое-что прозаическое и в трех приведенных строфах, но в такой мере, которая не только не мешает их чарующему впечатлению, а, напротив, входит в его состав: чувствуешь в поэтическом порыве и ту землю, от которой он оттолкнулся.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=41236&p=6

Творчество Я.П. Полонского в оценке В.С. Соловьева

Вл. Соловьев О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ По поводу последних стихотворений

ТВОРЧЕСТВО Я.П. ПОЛОНСКОГО В ОЦЕНКЕ ВЛ.С.СОЛОВЬЕВА

Д. Ушакова

Т.В. Федосеева

Среди поэтов конца ХIХ века, с их духовным и стилевым разладом, Яков Петрович Полонский занимает особое место.

В его лирике воплотилось все лучшее для поэзии XIX века: неразложимая цельность и глубина содержания, свобода и естественность выражения, благородство и прямодушие, твердая ясность идеала. Самобытная поэзия Я.П.Полонского была по достоинству оценена его выдающимися современниками.

Наиболее оригинальный характер носят очерки о нем В.С.Соловьева, в сознание которого рано вошла поэзия Полонского. В семье Соловьевых творчество поэта пользовалось общим вниманием, поскольку он был соучеником и товарищем по Московскому университету главы семьи С.М.Соловьева. Вл.

Соловьев состоял в переписке с Я.П.Полонским и был с ним духовно и идейно близок, отдавая ему вместе с А.А.Фетом первое место среди лирических поэтов. полонский поэт соловьев религиозный

Мы обратились к двум работам Вл.Соловьева о поэзии Я.П.Полонского: «О лирической поэзии. По поводу последних стихотворений Фета и Полонского» (1890) и «Поэзия Я.П.Полонского»(18..). Вслед за критиком мы попытаемся проследить развитие лирического героя Полонского и выявить основной мотив его поэзии.

Вл.Соловьев указывает черту, отличающую творчество Я.П.Полонского сравнительно с другими поэтами, не только уступающими или равными ему, но и превышающими его силою художественного гения.

В стихотворениях поэта мы может чувствовать сам подъем вдохновения: «чувствуется как бы тот удар или толчок, тот взмах крыльев, который поднимает душу над землею Вл.Соловьев Поэзия Я.П.Полонского С.158». Область и характер поэзии Я.П.

Полонского можно почерпнуть в одном из его первых стихотворений «Уже над ельником, из-за вершин колючих…». Он состоит в ясном видении противоположности между тем прекрасным и светлым миром, в котором живет его муза.

Возникает закономерный вопрос: как же он сам относится к этой противоположности, в чем особенность его миросозерцания? Я.П.Полонский «не остается при этой двойственности и разобщенности Там же С.161», он ищет примирения между этими областями.

И находит идею, которая всецело сливается с его поэзией, входит в его художественное настроение и именуется идеей «совершенствования или прогресса Там же С.161». Я.П.Полонский в истории слышит: «Чтоб жизнь была тебе понятна, Иди вперед и невозвратноТуда, где впереди так многоСокровищ спрятано у Бога».

Вл.Соловьев в своей работе словно вторит мысли поэта: «Та безмятежно блаженная красота, которая открывается поэтическому созерцанию природы, должна будет открыться и в жизни человечества, как конец ее борьбе и тревогам Вл.Соловьев Я.П.Полонский.(Краткий очерк)». Чувство надежды на лучную будущность внушается Я.П.Полонскому историческими переменами, но хоть прогресс все-таки есть, измеряется он лишь веками:

Но вперед шагая с каждым веком,

Что мы видим в наш железный век?

Видим,- в страхе перед человеком

Опускает руки человек…

Критик отмечает, что в ранние годы упование поэта на лучшее будущее для человечества было связаны с его юношескою верой во всемогущество науки: «Царство науки не знает предела, Всюду следы его вечных побед…».

Но вскоре Я.П.Полонский отказывается от культа науки, «его муза внушила ему», что мир может быть изменен только «силой нравственного труда при вере «в Божий суд или в Мессию» Вл.Соловьев Поэзия Я.П.Полонского С.

165»:

С той поры, мужая сердцем,Постигать я стал, о Муза,

Что с тобой без этой верыНет законного союза.

Итак, вместе с Вл.Соловьевым, мы убеждаемся, что Я.П.Полонский в своей поэзии все решительнее обращается к религиозному мотиву. Он уверен, что «настоящий источник поэзии есть объективная красота Вл.Соловьев Я.П.Полонский.(Краткий очерк)» в которой «сияет Бог». Эта красота перерождается в поэзии Я.П.

Полонского в неповторимую силу задушевного лиризма, которой отличаются его лучшие стихотворения «Зимний путь», «Качка в бурю», «Колокольчик», «Возвращение с Кавказа» и др. По Вл.

Соловьеву это «соединение изящных образов и звуков с самыми реальными представлениями, затем смелая простота выражений, наконец — передача полусонных, сумеречных, слегка бредовых ощущений Там же ».

В больших произведениях Я.П.Полонского критик отмечает музыкальность и живописность, особенно в картинах кавказской жизни, которые, по его мнению, «у Полонского гораздо ярче и живее, чем у Пушкина и Лермонтова Вл.Соловьев Поэзия Я.П.Полонского С.170». Его впечатляют переданные Я.П.

Полонским насыщенные краски Кавказа. Особенно колоритными Вл.Соловьев отмечает речи его восточных женщин, они «дышат живою художественною правдой Вл.Соловьев Я.П.Полонский.

(Краткий очерк)»,а так же местная жизнь схвачена в ее реальных особенностях и закреплена яркими и правдивыми красками:

Он у каменной башни стоял под стеной,

И я помню: на нем был кафтан дорогой,

И мелькала под красным сукном

Голубая рубашка на нем…

Известно, что Я.П.Полонского в жизни многое связывало с Кавказом, но как итог молодости, «он вынес бодрое и ясное чувство духовной свободы Там же »:

Душу к битвам житейским готовую

Я за снежный несу перевал…

Все, что было обманом, изменою

Что лежало на мне словно цепь,

Все исчезло из памяти — с пеною

Горных рек, выбегающих в степь.

Мы вновь встречаем у Я.П.Полонского проявление чувства душевного примирения и можем сказать, что оно осталось у него на протяжении всей жизни и составляет преобладающий тон его поэзии.

В более поздних произведениях еще более последовательное обращение к религиозному мотиву, функционирующему, по мнению Вл.Соколова, как стремление и готовность к вере: «Блажен, кому дано два слуха — кто и церковный слышит звон, и слышит вечный голос Духа Я.П.

Полонский стих-е День крещения России». Этим мы можем объяснить последующее серьезное обращение поэта к самым коренным вопросам бытия. Таким образом Я.П.

Полонскому становится ясной великая тайна времени, « та истина, что время не есть создание нового по существу содержания, а только перестановка в разные положения одного и того же существенного смысла жизни, который сам по себе есть вечность Вл.Соловьев Поэзия Я.П.

Полонского С.176». Указание на обретение этой истины Вл.Соколов обнаруживает в стихотворении «Детство нежное, пугливое»:

Детство нежное, пугливое,

Безмятежно шаловливое —

В самый холод вешних дней

Лаской матери пригретое

И навеки мной отпетое

В дни безумства и страстей,

Ныне всеми позабытое,

Под морщинами сокрытое

В недрах старости моей,-

Для чего ты вновь встревожило

Зимний сон мой,- словно ожило

И повеяло весной? —

……………………….

— Старче! Разве ты — не я?

Я с тобой навеки связано,

Мной вся жизнь тебе подсказана,

В ней сквозит мечта моя: —

Не напрасно вновь являюсь я,-

Твоей смерти дожидаюсь я,

Чтоб припомнило и я

То, что в дни моей беспечности

Я забыло в недрах вечности,-

То, что было для меня.

Критик писал: «моя задача была не исчерпать поэзию Полонского, а только отметить в ней самое ценное, на мой взгляд Там же С.177», и все же его суждения до сих пор представляют интерес как наиболее близкие по духу поэзии Полонского. В оценке Вл.

Соловьева, творчество Я.П.Полонского наделено невероятным лиризмом, поиском истинной красоты и смысла бытия. Он верил в великую силу прогресса, и в итоге был убежден, что мир может измениться только нравственным трудом и светлой верой в Бога.

Список литературы

  • 1. Соловьев, В.С. Смысл любви, избранные произведения. Сост., авт. предисл., авт. примеч. Н.И. Цимбаев. — М., «Современник», 1991.525с. //статья Вл.Соловьев «О лирической поэзии. По поводу последних стихотворений Фета и Полонского»//
  • 2. В.С. Соловьев. Литературная критика. М., «Современник», 1990. Коммент. доктора ист. наук Н.И. Цимбаева.//статья Вл.Соловьев Поэзия Я.П.Полонского// стр 155-177
  • 3. Соловьев B.C. Стихотворения. Эстетика. Литературная критика. М.: Книга, 1990. С. 318-341.
  • 4. Вклад Полонского в русскую поэзию Режим доступа: http://www.literary.ru/literary.ru/print.php?archive=1207225877&id=1207223085&start_from=&subaction=showfull&ucat=
  • 5. Вл.Соловьев Я.Полонский (краткий очерк) Режим доступа http://thelib.ru/books/solovev_vladimir_rudolfovich/polonskiy_kratkiy_ocherk-read.html

Источник: https://studwood.ru/1196024/literatura/tvorchestvo_yap_polonskogo_v_otsenke_vs_soloveva

Владимир Соловьев. Смысл его поэзии

Вл. Соловьев О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ По поводу последних стихотворений

Владимир Соловьев. Смысл его поэзии[1]

1

Стихи — всегда исповедь. Поэт творит прежде всего затем, чтобы самому себе уяснить свои думы и волнения. Так первобытный человек, когда еще живо было творчество языка, создавал слово, чтобы осмыслить новый предмет. Потому-то истинная поэзия не может не быть искренней.

В немногих, избранных словах стиха (иногда бессознательно для поэта) затаены самые откровенные признания, раскрыты тайники души.

Если берутся угадывать характер по почерку, то насколько же полнее, хотя бы чисто рассудочным путем, можно уразуметь душевный строй того, кто написал стихи, нашел в себе их содержание, предпочел эти образы и выражения другим, — насколько полнее, даже если б он хотел лицемерить перед читателями! Но поэты всегда сами готовы, нарушая горький запрет великого собрата, выставлять в стихах «гной душевных ран», «на диво черни простодушной». В своей поэзии Вл. Соловьев является таким, каким был для самого себя.

Есть два рода поэзии. Одна довольствуется изображением того, что можно постигнуть умом, выражением чувств, доступных ясному сознанию. Ее сила в передаче зримого, внешнего, в яркости описаний и точности определений.

Поэт как бы ставит картину или событие перед внутренними очами читателя и, заставляя его видеть то же, что видит сам, через посредство этого образа передает свое настроение. Такие художники властвуют над своим созданием (что, конечно, нисколько не исключает вдохновенности).

Им в удел досталась эпопея и драма, вообще большие поэтические произведения, требующие долгого напряжения творческих сил.

Таким, в своих наиболее известных созданиях, был Пушкин, который обладал способностью писать поэму по заранее составленному плану, главу за главой выполняя программу. Таковы были А. Майков, граф А. Толстой.

Поэзия другого рода беспрестанно порывается от зримого и внешнего к сверхчувственному. Ее влекут темные, загадочные глубины человеческого духа, те смутные ощущения, которые переживаются где-то за пределами сознания. Область ее — чистая лирика.

Поэт как бы чувствует себя ниже своего создания, как бы должен отдаться во власть наития. Конечно, это не значит, чтобы такие произведения были бессвязны; при кажущейся беспорядочности они сохраняют духовную цельность; неуловимость настроения не мешает глубокой обдуманности отдельных выражений.

Но часто этой поэзии недостает слов: ибо то, что она жаждет выразить, несказанно. В то время, как один поэт с гордостью восклицает: «давай мне мысль, какую хочешь; ее с конца я заострю» и т. д.

— у другого вырываются жалобы, что «мысль изреченная есть ложь» или страстные пожелания — «о если б без слова сказаться душой было можно!» Эта поэзия освящена у нас именами Тютчева и Фета. Ей же принадлежит имя Вл. Соловьева.

В одном стихотворении, посвященном памяти Фета, Вл. Соловьев говорит о нем:

Не скрыл он в землю дар безумных песен.

В послании к К. Случевскому в более общем значении он опять поминает

Безумье вечное поэта.

Еще в одном стихотворении тот же эпитет повторен в третий раз: «Безумные песни и сказки». Не случайно взято это слово. Вряд ли его можно применить даже к величайшим созданиям поэтов первой школы, напр., к описанию Полтавского боя у Пушкина или к его рассказу о нравах горцев.

Разве это — безумные песни? Говоря о вечном безумии поэта, Вл. Соловьев тем самым признал, какой поэзии служат его стихи. И если он сам жадно любил классическую красоту пушкинских творений и поклонялся ей, то для его поэзии она оставалась недоступной.

Ему дан был тоже лишь «дар безумных песен».

Вл. Соловьев в стихотворстве был учеником Фета. Его ранние стихи до такой степени перенимают внешние приемы учителя, что их можно было бы почти нечувствительно присоединить к сочинениям Фета, как к собраниям стихов Овидия присоединяют стихи его безымянных подражателей, Poetae Ovidiani. Таковы, напр.

, стихи «Пусть осень ранняя смеется надо мной», «Нет вопросов давно и не нужно речей» и т. под. Но самобытная, сильная личность Вл. Соловьева не могла не сказаться скоро и в его поэзии. В то время как в поэзии Фета начало художественное преобладало, Вл.

Соловьев сознательно предоставил в своих стихах первое место — мысли.

Вл. Соловьев не принадлежал к числу тех «философов», сурово осуждаемых им самим, которые принимают свои рассуждения и системы за дело себе довлеющее, которым умозрение нужно лишь для чтения лекций или писания книг. Философия для него сливалась с жизнью, и вопросы, которые он разбирал, мучили его не только на страницах его сочинений.

Вл. Соловьев был нашим первым поэтом-философом, который посмел в стихах говорить о труднейших вопросах, тревожащих мысль человека. Он отверг обычные темы поэзии, все эти описания природы ради одного описания, все эти жалобы в стихах на свое горе и наивные признания в своем веселии, — и мог не бояться, что через то его поэзия оскудеет.

Миросозерцание Вл. Соловьева, конечно, нельзя пересказать в двух словах. Но особенно резко и определенно выделяется он среди современных мыслителей своим отношением к христианству.

Как философ, он был апологетом христианства, равно нападая и на грубость так называемого положительного знания (позитивизма), и на бесплодность только рассудочной метафизики. Притом христианство влекло его к себе не как круг настроений, а как источник откровения.

И вся его философия, в сущности, есть только попытка рационалистически оправдать то христианское верование, что каждой личности дарована полнота бытия, что смертью не кончается наше существование.

С большой силой доказывает Вл. Соловьев, что иначе жизнь лишалась бы всякого смысла.

Какой смысл могла бы иметь она, если б прав был Эдгар По и люди, на сцене бытия, разыгрывали бы перед зрителями серафимами позорную комедию, коей название «Червь победитель»? если б сила, красота, мудрость — все должно было прийти к уничтожению? если б благоденствие грядущих поколений должно было кончиться смертью?

Если желанья бегут, словно тени, Если обеты — пустые слова, —

Стоит ли жить в этой тьме заблуждении? —

спрашивал Вл. Соловьев, и искал такого смысла жизни, для которого была бы «нужна» Вечность. Должно принять «жизнь вечную», потому что иначе жизнь лишится всякого смысла, — таков ход рассуждений Вл. Соловьева. В этом искании «оправдания жизни», более чем в «оправдании добра», — жизненное дыхание всей его философии.

Поэзия, вытекающая из такого миросозерцания, конечно, христианская поэзия. Она не повторяет знакомых текстов и не пересказывает стихами евангельских притч. Но начала христианские лежат в ней на дне и освещают ее изнутри, как свеча, заключенная в прозрачном сосуде.

В одном из ранних стихотворений, «Три подвига», Вл. Соловьев точно очертил круг своей поэзии.

В этом стихотворении он олицетворил три задачи человечества в трех классических образах: Пигмалиона, творящего красоту, Галатею; Персея, побеждающего зло, Дракона; и Орфея, торжествующего над смертью, выводящего Эвридику из Аида. Только то, что так или иначе имеет отношение к этим подвигам, и находило доступ в поэзию Вл. Соловьева.

2

Поэзия Вл. Соловьева вскрывает перед нами миросозерцание, основанное на глубоком, безнадежном дуализме. Говоря терминами самого Вл. Соловьева, есть два мира: мир Времени и мир Вечности.

Первый есть мир Зла, второй — мир Добра. Найти выход из мира Времени в мир Вечности — такова задача, стоящая перед каждым человеком.

Победить Время, чтобы все стало Вечностью, — такова последняя цель космического процесса.

Что же такое мир Времени?

Ни в каком случае это не материя (вещество, тело). И дух и тело, оба они равно принадлежат и миру Времени и миру Вечности. И в духе, как и в теле, порой преобладает начало Зла, порой — начало Добра. Когда Добро первенствует, возникает Красота, все равно — красота природы, человеческого лика, подвига…

Красота природы есть проявление первой победы Добра над Злом. В красоте природы мы видим, воплощенным во временном, отблеск Вечности. Вот почему славить эту красоту вовсе не значит служить миру Времени, но, напротив, Вечному. И Вл. Соловьев не стыдится назвать землю владычицей, потому что в проявлениях ее жизни угадывает он «трепет жизни мировой»:

Земля-владычица! К тебе чело склонил я, И сквозь покров благоуханный твой Родного сердца пламень ощутил я,

Услышал трепет жизни мировой…

К этому кругу чувств и воззрений относятся все стихи Вл. Соловьева о «прелестях земли», его изображения то буйной, то успокоенной, то закутанной в пушистую шубу — Саймы, картины моря, осени и т. под.

В стихотворении, в котором он открыто высказал свое profession de foi[2] («Das Ewig-Weibliche»), Вл. Соловьев даже прямо назвал Красоту «первой силой».

Афродита, рожденная из пены, была первой угрозой миру Зла, она на время укротила его злобу своей красотой (намек на значение Эллады в эволюции человечества), хотя и не могла одолеть его вполне.

Однако в косной природе, как и в духе, Зло постоянно борется с Добром, и временное стремится подчинить себе вечное. Вот почему здешней жизни Вл. Соловьев дает определения почти всегда отрицательные. Это — «злая жизнь», «злое пламя земного огня», «мир лжи», «царство обманов».

Но с тем большей охотой его поэзия останавливается на всех проявлениях жизни природы, которые можно принять как символы конечной победы светлого начала. В весне, неизменно сменяющей зиму, во дне, разгоняющем ночные тени, в лазури, вновь выглядывающей из-за туч, закрывших было ее, его поэзия видит двойной смысл, иносказание.

Утренняя звезда, «звезда Афродиты», становится символом плотских страстей, бледнеющих, гаснущих перед Солнцем Любви; красные отсветы восхода — кровью, заливающей поле сражения:

Посмотри: побледнел серп луны, Побледнела звезда Афродиты, Новый отблеск на гребне волны… Солнца вместе со мной подожди ты! Посмотри, как потоками кровь Заливает всю темную силу. Старый бой разгорается вновь…

Солнце, солнце опять победило.

Подобная же борьба совершается и в человеческом духе.

Мир Времени стремится завладеть человеком всецело, заключить его в своих стенах без окон и без выхода, отнять у него, миг за мигом, все пережитое и завершить все томления последним безнадежным концом: смертью, за которой нет ничего: Борьба с миром Времени состоит в постоянном порывании к миру Вечности, в искании в стенах жизни просветов к Вечному, в победе над бренностью земного и в конечном торжестве над смертью.

Поэзия Вл. Соловьева готова славить все этапы этой борьбы.

Что такое для нее человек? В одном стихотворении Вл. Соловьев называет его:

Бескрылый дух, землею полоненный,
Себя забывший и забытый бог…

В другом стихотворении он называет человека «невольником суетного мира»; еще в одном говорит, что человеческий дух «заключен в темницу жизни тленной». Но, сохраняя память о своем божественном происхождении, человеческий дух томится на земле в цепях. Это томление Вл. Соловьев называет «разрывом тягостным» —

Что разрывом тягостным Мучит каждый миг…

Тяжкому разрыву нет конца ужели?

Душа все время порывается из оков к своей вечной отчизне, как «волна, отделенная от моря», «тоскуя по безбрежном, бездонном синем море». Говоря о жизни, Вл. Соловьев восклицал: «Какой тяжелый сон!» И, может быть, не случайно последним написанным им стихом были два слова:

Тяжкие дни!

Простейшая форма борьбы духа с миром Времени есть память. Сохраняя неизменными в памяти промелькнувшие мгновения, мы побеждаем Время, которое тщится их отнять у нас. Вот почему так охотно просит Вл.

Соловьев: «Мчи меня, память, крылом не стареющим».

В одном из своих самых последних стихотворений (и вместе с тем в одном из своих гармоничнейших созданий) он признается, как сладко ему сознавать вечную близость к былому:

Сладко мне приблизиться памятью унылою К смертью занавешенным, тихим берегам… Бывшие мгновения поступью беззвучною Подошли и сняли вдруг покрывало с глаз. Видят что-то вечное, что-то неразлучное,

И года минувшие, как единый час…

А в другом, посвященном К. Случевскому, он славит высшую форму воспоминания, — бессмертие прошлого в созданиях искусства:

Пускай Пергам давно во прахе, Пусть мирно дремлет тихий Дон… Все тот же ропот Андромахи.

И над Путивлем тот же стон.

Память, однако, еще не выводит нас из мира Времени. Выше, чем минуты воспоминаний, стоят минуты прозрений и экстаза, когда человек как бы выходит из условий своего мира… У Вл.

Соловьева была уверенность, что стены той темницы, в которой заключен человек, не неодолимы, что цепи, наложенные на него, нероковые, что еще здесь, в этой жизни, в силах он, хотя бы на отдельные мгновенья, получать свободу.

Один лишь сон, — и снова окрыленный
Ты мчишься ввысь от суетных тревог, —

писал он, и верил, что действительно способен дух отрешиться, как от «сна», от этой жизни, и умчаться «ввысь», в иной мир…

Стихи Вл. Соловьева сохранили нам признания о мгновениях таких переживаний, вне пределов жизни земной, которые Вл. Соловьев-философ называл мгновениями жизни за-душевной. Такова мистическая встреча «в безбрежности лазурной»:

Зачем слова? В безбрежности лазурной Эфирных волн созвучные струи Несут к тебе желаний пламень бурный И тайный вздох немеющей любви… Недалека воздушная дорога, Один лишь миг, и я перед тобой. И в этот миг незримого свиданья

Нездешний свет вновь озарит тебя.

Образ «незримого свиданья» заканчивается в другом стихотворении:

Пусть и ты не веришь этой встрече, Все равно — не спорю я с тобой… О, что значат все слова и речи, Этих чувств отлив или прибой, Перед тайною нездешней нашей встречи,

Перед вечною, недвижною судьбой.

Но кого может повстречать душа в этой «безбрежности лазурной», вне условий нашего бытия? Только ли тех, кто также волей нарушил условия Времени, или и тех, кто насильственно был из этих условий выведен? Вл. Соловьев верил в последнее.

Он верил в возможность общения тех, кто «заключен в темнице мира тленной», и тех, кто уже вступил «в обитель примиренья». Между ними он не видел, как Пушкин, «недоступной черты». Вл. Соловьев, посвятивший свой главный труд «отцу и деду с чувством вечной связи», посвящавший в последние годы жизни свои стихи А.

Фету (тогда как по обычаю уже следовало посвящать «памяти А. Фета»), — в своих стихах прямо говорит нам, какими близкими чувствовал он себе тех, «кого уж нет»:

Едва покинул я житейское волненье, Отшедшие друзья уж собрались толпой… Лишь только тень живых, мелькнувши, исчезает, Тень мертвых уж близка, И радость горькая им снова отвечает

И сладкая тоска…

Умершие вышли из мира Времени, но «ключи бытия у меня», говорит Вечность… Отсюда уже один только шаг к последнему этапу в борьбе духа с Временем: к победе над Смертью.

3

В ощущении вечной связи с прошлым, в мгновениях «за-душевной» жизни, открывающих окна в Вечность в стенах «темницы жизни тленной», в сознании неразрывности мира живых и мира мертвых — проявляется в человеке начало Вечности.

Однако человек на земле все же «себя забывший и забытый бог».

Что же в этом «стремлении смутном» мировой жизни напоминает ему о его божественном происхождении? Какая сила его поддерживает в борьбе со Злом, с Временем?

Эту силу Вл. Соловьев называл Любовью:

Смерть и Время царят на земле, — Ты владыками их не зови. Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь Солнце Любви.

Любовь есть божественное начало в человеке; ее воплощение на земле мы называем Женственностью; ее внеземной идеал — Вечной Женственностью. Из этих понятий возникает новый круг стихотворений Вл. Соловьева, посвященных любви.

В его поэзии слово «любовь» всегда имеет особое, мистическое значение. «Любовь» постоянно противополагается «злой жизни»:

Злую жизнь, что кипела в крови, Поглотило стремленье безбрежное

Роковой беззаветной любви.

(«Роковой» любовь названа не в смысле чего-то губительного, но как чувство таинственное, сверхземное.) Столь же решительно «Любовь» противополагается «страсти», т. е. любви чувственной, как наиболее характерному проявлению «злой жизни».

Страсти волну с ее пеной кипучей Тщетным желаньем, дитя, не лови; Вверх погляди на недвижно-могучий,

С небом сходящийся берег любви.

Было бы неосторожно сказать, что это служение поэзии Вл. Соловьева единой Афродите — небесной, было вполне безупречным.

Некоторые стихи, кажется нам, отнесены к ней не без искусственности и в своей глубине, в своей художественной сущности, служат другой Афродите — мирской (по определению самого Вл. Соловьева).

Такие стихотворения, как «Тесно сердце, я вижу, твое для меня», «Милый друг, не верю я нисколько», «Вижу очи твои изумрудные» и некоторые другие, вряд ли могут называться гимнами Той, кто воистину «чистейшей прелести чистейший образец»…

Но не справедливо ли сказал сам Вл. Соловьев:

Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами — Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий — Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

В «мире явлений» — «сущности» отражаются в образах искаженных, словно в неверном зеркале. Что же удивительного, если истинная мистическая Любовь, в условии мира Времени, порой выражается лишь одной своей гранью? Важно одно: чтобы поэт знал и помнил, что это — только грань, что это — «только отклик искаженный» иных, более полных «созвучий». Все чувства, как и самая земная жизнь,

Незримыми цепями
Прикованы к нездешним берегам,

и в таинственной глубине любви, хотя бы и «мирской», теплится, как ее источник, огонь любви «небесной»:

под личиной вещества бесстрастной
Везде огонь божественный горит.

Вот почему любовная лирика Вл. Соловьева так не похожа на обычные «стихи о любви» современных поэтов. Самые эпитеты и сравнения, выбираемые Вл. Соловьевым, необычны.

Свою любовь он называет «вещей», видит ее среди «нездешних цветов», в «вечном лете». «Лик твой — как солнце в лучах», говорит он о женском облике (не без намека на образ апокалиптической Жены).

«Царица», о которой говорит он, предстает избраннику в лазури и небесном пурпуре:

Вся в лазури сегодня явилась Предо мною царица моя… Тихим светом душа засветилась, А вдали, догорая, дымилось Злое пламя земного огня. И в пурпуре небесного блистанья Очами, полными лазурного огня,

Глядела ты…

Почитание Вечной Женственности сливает земные образы с неземным идеалом: одни незаметно переходят в другой. Та, которая в одном стихотворении «под липой у решетки» назначает свидание, в другом является «таинственной подругой», царицей, в семигранном венце, в своем высоком дворце.

Стихи, обращенные к земной женщине, не лишенные даже прямого порицания («Тесно сердце, я вижу, твое для меня»), нечувствительно переливаются в петрарковские «Хвалы и моления Пресвятой Деве». И божественное чувство любви приводит к последней надежде, на которую поэзия Вл.

Соловьева решается только намекнуть…

Мы видели, что Вл.

Соловьев сознавал живыми тех, кто переступил черту жизни; мы видели, что все прошлое представлялось ему как бы настоящим… Но его надежды шли дальше; он хотел не «пакибытия» (жизни по смерти), не «бессмертия» (жизни вечной), но, по точному смыслу христианского обетования, воскресения, т. е. абсолютной полноты жизни, вмещающей в себе все, что было. Намекнув на это свое «чаянье» в стихах о «Трех подвигах», Вл. Соловьев, в своей поэзии, не хотел идти дальше повторения евангельских символов, дальше одного восклицания:

Бессильно зло; мы вечны; с нами бог! —

дальше повторения античного гимна Адонису, этому прообразу воскресшего Христа:

Друг мой! прежде, как и ныне, Адониса отпевали… Друг мой! прежде как и ныне,

Адонис вставал из гроба.

И только в раскрытии учения о Вечной Женственности он решался ближе подступать к своим самым заветным верованиям. Всем памятны «шутливые стихи», в которых Вл. Соловьев воспроизвел «самое значительное» из того, что с ним случилось в жизни, и где все «что есть, что было, что грядет вовеки» воплощается в —

Один лишь образ женской красоты…

Все помнят также веселое «Слово увещательное к морским чертям», где он пророчествует:

вечная женственность ныне В теле нетленном на землю идет.

Все совместит красота неземная,

Чище, сильней, и живей, и полней.

Любовь — сила спасающая в человеке; Вечная Женственность — сила, спасающая мир. Ее прихода «ждет», по нем «томится природа»; и Зло уже бессильно этот приход «замедлить» или «одолеть».

Последнее ожидание человека, воскресение, свершится именно силою Вечно Женственного. Об этом, в напряженных и сжатых словах, говорит небольшое стихотворение Вл.

Соловьева, написанное им в Каире, — стихотворение, в котором он осторожно пользуется гностическим термином «девы Радужных Ворот».

Золотые, изумрудные Черноземные поля… Не скупа ты, многотрудная, Молчаливая земля! Это лоно плодотворное, — Сколько дремлющих веков, — Принимало, всепокорное, Семена и мертвецов… Но не все, тобою взятое, Вверх несла ты каждый год… Смертью древнею заклятое Для себя весны все ждет. Не Изида трехвенечная Ту весну им приведет, А нетронутая, вечная

«Дева Радужных Ворот».

«Изида трехвенечная» (Изида-Астарта) давала только возрождение. За веснами следовали весны: жизнь из жизни. Гимн Вл. Соловьева говорит о воскресении, за которым не нужно больше ни возрождений, ни смерти.

Таков, в беглом очерке, круг настроений, образующих поэзию Вл. Соловьева. Тесная связь их между собою делает из них стройное целое, отражающееся и во всех подробностях. Но эта же стройность мировоззрения затрудняет и без того не всегда легкое понимание отдельных стихотворений.

Чтобы верно истолковать и оценить каждый стих, даже каждое выражение, надо постоянно сознавать их отношение к основным убеждениям поэта. В устах Вл. Соловьева иные слова часто имели совершенно новое и неожиданное значение.

Сам поэт, привыкший к тонкостям умозрения, мало заботился о том, чтобы уяснить смысл своих стихов.

Поэты, получившие «дар безумных песен», мало пользуются благосклонностью читателей. Поэты, трудные для понимания, тем более. Внешняя форма стиха у Вл. Соловьева — тусклая, не бросающаяся в глаза, гораздо менее своеобразная, чем его проза. Его размеры довольно разнообразны, его стих достаточно звучен, но стихотворцу (в собственном смысле) не приходится учиться у него ничему новому.

Несмотря на все это, стихи Вл. Соловьева были оценены гораздо справедливее, чем многих других. Конечно, тому способствовала его известность как философа и публициста. Но и без того, хотя, может быть, позднее, через десятки лет, его поэзия должна была дождаться своих читателей.

В ней есть самое важное, что можно требовать от поэзии: новый строй души, и притом «души высокий строй», как говорил Тютчев.

За последние годы жизни Вл. Соловьева во всех его произведениях чувствовалась какая-то особая мощь, какая-то обостренность дарования. Поэт и мыслитель подступал к самым заветным вопросам современного человека, к его самым мучительным соблазнам… И к властному голосу Вл.

Соловьева прислушивались, как к словам учителя; за ним признавали право судить… Смерть неожиданно прервала эти столь нужные нам поучения.

Но чтобы остеречься от лишних сетований, вспомним, что сам он пытался угадать смысл и нравственную необходимость даже в выстреле Дантеса, разрушившем «божественный фиал», как «сосуд скудельный».

1900

Примечания

1. Написанная по поводу 3-го изд. «Стихотворений» Вл. Соловьева (1900 г.), статья была напечатана непосредственно после его смерти. (Прим. В. Брюсова.)

2. Исповедание веры (франц.)

Источник: http://bryusov.lit-info.ru/bryusov/kritika-bryusova/vladimir-solovev-smysl-ego-poezii.htm

Владимир Соловьев — О лирической поэзии. По поводу последних стихотворений Фета и Полонского (1890)

Вл. Соловьев О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ По поводу последних стихотворений

Лирическая поэзия после музыки представляет самое прямое откровение человеческой души. Ее предмет есть существенная красота мировых явлений.

Лирика останавливается на глубоких моментах созвучия художественной души с истинным смыслом мировых и жизненных явлений; в настоящей лирике более чем где-либо (кроме музыки) душа художника сливается с данным предметом или явлением в одно нераздельное состояние.

Это есть первый признак лирической поэзии, ее задушевность. Вечная красота природы и бесконечная сила любви — и составляют главное содержание чистой лирики.

Впервые напечатана в журнале «Русское обозрение». 1890. No 12. C. 626—654.Первая собственно литературно-критическая статья Соловьева. Она предваряет цикл работ о русских поэтах, начатый им в середине 1890-х гг.— статьи о А. А. Голенищеве-Кутузове, Ф. И. Тютчеве, А. К. Толстом, Я. П. Полонском, К. К. Случевском. Соловьев рецензировал последние прижизненные сборники А. А.

Фета «Вечерние огни» (четыре выпуска, 1883—1891) и сборник Я. П. Полонского «Вечерний звон» (Спб., 1890). С Фетом Соловьева связывала тесная дружба, а первый выпуск «Вечерних огней» своей композицией обязан младшему из поэтов. Фет подарил его Соловьеву с надписью: «Зодчему этой книги».

Конкретный материал, особенно стихи любимого им Фета (Полонскому, чье имя также вынесено в подзаголовок, уделено немного внимания) дали возможность Соловьеву высказать задушевные мысли о значении красоты в мире, о «чистой лирике», о любви и ее воплощении в лирике, расширить положения статьи «Общий смысл искусства».

Характерно, что статья «О лирической поэзии» свободна от ставшей затем традиционной для Соловьева проблематики: искусство и религия, красота и мистика, художник и вера.
Цитаты из книги Владимир Соловьев — О лирической поэзии.
По поводу последних стихотворений Фета и Полонского. Конспект:
Лирическая поэзия после музыки представляет самое прямое откровение человеческой души.

Предметом поэтического изображения могут быть не переживаемые в данный момент душевные состояния, а пережитые и представляемые.

Чтобы воспроизвести свои душевные состояния в стихотворении, поэт должен не просто пережить их, а пережить их именно в качестве лирического поэта.

А если так, то ему вовсе не нужно ограничиваться случайностями своей личной жизни, он не обязан воспроизводить непременно свою субъективность, свое настроение, когда он может усвоить себе и чужое, войти, так сказать, в чужую душу. Разве свою субъективность изображает, например, Пушкин в великолепном стихотворении:

Стамбул гяуры нынче славят,Как змея спящего раздавятИ прочь пойдут, и так оставят,—Стамбул заснул перед бедой…— И т. д.
И не только Пушкину, но и такому чистому лирику, как Фет, нередко удавалось прекрасно воспроизводить чужую, и во всех отношениях от него далекую, субъективность, например, любовь арабской девушки тысячу лет тому назад:
Я люблю его жарко: он тигром в боюНападает на злобных врагов;Я люблю в нем отраду, награду своюКто бы ни был ты, странник простой иль купец,Ни овцы, ни верблюда не тронь,От кобыл Магомета его жеребец,Что небесный огонь этот конь.Только мирный пришлец нагибайся в шатерНа услугу и ласку он ловок и скор,Он бадья при колодце пустынь.Будто месяц над кедром белеет чалмаУ него средь широких степей.Я люблю, и никто — ни Аиша самаНе любила пророка сильней.
В поэтическом откровении нуждаются не болезненные наросты и не пыль и грязь житейская, а лишь внутренняя красота души человеческой, состоящая в ее созвучии с объективным смыслом вселенной, в ее способности индивидуально воспринимать и воплощать этот всеобщий существенный смысл мира и жизни. В этом отношении лирическая поэзия нисколько не отличается от других искусств: и ее предмет есть существенная красота мировых явлений, для восприятия и воплощения которой нужен особый подъем души над обыкновенными ее состояниями. Способность к такому подъему, как и всякое индивидуальное явление, имеет свои материальные физиологические условия, но вместе с тем и свою самостоятельную идеально-духовную причину, и с этой стороны такая способность справедливо называется дарованием, гением, а актуальное проявление ее — вдохновением.

Лирика останавливается на более простых, единичных и вместе с тем более глубоких моментах созвучия художественной души с истинным смыслом мировых и жизненных явлений; в настоящей лирике более чем где-либо (кроме музыки) душа художника сливается с данным предметом или явлением в одно нераздельное состояние. Это есть первый признак лирической поэзии, ее задушевность.

Что же касается особенности лирического произведения, то она состоит в совершенной слитности содержания и словесного выражения.

Стихотворение, которого содержание может быть толково и связно рассказано своими словами в прозе, или не принадлежит к чистой лирике, или никуда не годится {Поэтому для хорошего перевода лирического стихотворения необходимо, чтобы переводчик возбудил в себе то же лирическое настроение, из которого вышло подлинное стихотворение, и затем нашел соответствующее этому настроению выражение на своем языке. Для лирического перевода вдохновение нужнее, чем для всякого другого.}. Наконец, третья существенная особенность лирической поэзии состоит в том, что она относится к основной постоянной стороне явлений, чуждаясь всего, что связано с процессом, с историей. Предваряя полное созвучие внутреннего с внешним, предвкушая в минуту вдохновения всю силу и полноту истинной жизни, лирический поэт равнодушен к этому историческому труду, который стремится превратить этот нектар и амброзию в общее достояние.

Каковы бы ни были философские и религиозные воззрения истинного поэта, но, как поэт, он непременно верит и внушает нам веру в объктивную реальность и самостоятельное значение красоты в мире.

Поэзия должна почти слиться с музыкой.

В последнее время даже ученые материалисты начинают неожиданно для самих себя подходить к истине, давно известной мистикам и натурфилософам, именно, что жизнь бодрствующего сознания, связанная с головным мозгом, есть только часть нашей душевной жизни, имеющей другую, более глубокую и коренную область (связанную, по-видимому, с брюшною нервной системой, а также с сердцем). Эта «ночная сторона» души, как ее называют немцы, обыкновенно скрытая от нашего бодрствующего сознания и проявляющаяся у нормальных людей только в редких случаях знаменательных сновидений, предчувствий и т. п., при нарушении внутреннего равновесия в организме прорывается более явным и постоянным рядом явлений и образует то, что не совсем точно называется двойною, тройною и т. д. личностью. В нормальном состоянии такого распадения быть не может, но иногда очень сильно чувствуется не только существование другой, скрытой стороны душевного бытия, но и ее влияние на нашу явную сознательную жизнь.

Общий смысл вселенной открывается в душе поэта двояко: с внешней своей стороны, как красота природы, и с внутренней, как любовь, и именно в ее наиболее интенсивном и сосредоточенном выражении — как любовь половая. Эти две темы: вечная красота природы и бесконечная сила любви — и составляют главное содержание чистой лирики.

Настоящим поэтическим мотивом может служить только истинная человеческая любовь, то есть та, которая относится к истинному существу любимого предмета. Такая любовь должна быть индивидуальною, свободною от внешних случайностей и вечною.

Она должна быть индивидуальною, потому что все родовое, в равной мере принадлежащее всем данным субъектам, не оставляет истинного существа ни одного из них, и таким образом, если я люблю женщин, а не эту женщину, то значит я люблю только родовые качества, а не существо, и следовательно, это не есть истинная любовь.

Эта последняя вторым своим признаком имеет свободу от внешних случайностей, которым подвластны житейские явления, но никак не существенная жизненная связь двух лиц.

Помимо всякой диалектики, никто не назовет истинною любовью такую, которая может прекратиться от несогласия родителей на брак или от какого-нибудь внешнеобязательного отношения одной из сторон к третьему лицу; и для простого смысла постоянство или прочность любви есть признак ее истинности. Отсюда же вытекает и третий признак — ее вечность.

Истинная любовь относится к тому существу любимого предмета, которое глубже не только чувственной, но и нравственной красоты:
Не вижу ни красы души твоей нетленной,Ни пышных локонов, ни ласковых очей… {*}{* Фет, «Вечерние огни», вып. II, стр. 32.}
Поэтому она и не боится смерти: она имеет свое глубочайшее основание в одном вечном «теперь»:
Приветами, встающими из гроба,Сердечных тайн бессмертье ты проверь.Вневременной повеем жизнью оба,И ты, и я — мы встретимся: теперь {*}.{* Там же, вып. II, стр. 35.}
Истинная любовь не может ни дробиться, ни повторяться, она исключительна и неизменна:
Нет, я не изменил. До старости глубокой. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Хоть память и твердит, что между нас могила. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,Когда ты здесь передо мной.Мелькнет ли красота иная на мгновенье,Мне чудится! вот-вот тебя я узнаю,И нежности былой я слышу дуновенье,И, содрогаясь, я пою {* Там же, вып. III, стр. 36.}.Если же поэзия не находит себе опоры не только в повседневной жизни, где она ее и не ищет, но и ни в какой другой жизни; если она вообще ни на чем не основывается, кроме пылкого воображения поэта, то она, очевидно, есть лишь «бред души больной иль пленной мысли раздраженье».

Истинный смысл вселенной — индивидуальное воплощение мировой жизни, живое равновесие между единичным и общим, или присутствие всего в одном,— этот смысл, находящий себе самое сосредоточенное выражение для внутреннего чувства в половой любви, он же для созерцания является как красота природы.

В чувстве любви, упраздняющем мой эгоизм, я наиболее интенсивным образом внутри себя ощущаю ту самую божью силу, которая вне меня экстенсивно проявляется в создании природной красоты, упраздняющей материальный хаос, который есть в основе своей тот же самый эгоизм, действующий и во мне.

Внутренне тождество этих двух проявлений мирового смысла наглядно открывается нам в тех стихотворениях, где поэтический образ природы сливается с любовным мотивом. У Фета особенно много таких стихотворений, и они едва ли не лучшие в его прежнем сборнике.

Есть прекрасные образчики этого рода и в «Вечерних огнях»:

Жду тут — на самом пути,Свалится плавно листок…Слух, раскрываясь, растет,Тут же, внизу, коростель.Ах, как пахнуло весной!..{Фет, «Вечерние огни», вып. III, стр. 2.}Как прекрасно здесь чуткость к природной жизни сливается с чуткостью любви и одно усиливает другое.Красота природы и сила любви имеют в поэтическом вдохновении один и тот же голос, они одинаково говорят «нездешние речи» и как два крыла поднимают душу над землею.
Отсталых туч над нами пролетаетПризрачный их отрезок мягко таетЦарит весны таинственная силаТы нежная! Ты счастье мне сулилаА счастье где? Не здесь, в среде убогой,За ним! за ним! воздушною дорогой…{* Там же, вып. I, стр. 45.}Или вот эта другая мелодия:
Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,Травы степные унизаны влагой вечерней,Речи отрывистей, сердце опять суеверней,Длинные тени вдали потонули в ложбине.В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно,Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,Взял бы тебя и помчался бы также бесцельно,Свет унося, покидая неверные тени.Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?Как не забыть хоть на время язвительных терний?Травы степные сверкают росою вечерней.Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.{* Там же, вып. I, стр. 45.}
Есть лирические стихотворения, в которых красота и жизнь природы прямо отражаются в поэтической душе, как в зеркале, не оставляя никакого места для ее субъективности: видишь образ, овладевший поэтом, а самого поэта совсем не видно. В этом роде неподражаемый мастер — Тютчев. У Фета же, за немногими исключениями, картина природы соединяется с самостоятельным, хотя и созвучным, движением души, как, например:
На море ночное мы оба глядели {*}.Под нами скала обрывалася бездной;Вдали затихавшие волны белели,А с неба отсталые тучки летели,И ночь красотой одевалася звездной.Любуясь раздольем движенья двойного,Мечта позабыла мертвящую сушу,И с моря ночного, и с неба ночного,Как будто из дальнего края родного,Целебною силою веяло в душу.Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,По-своему каждый, мы оба забыли,Как будто меня убаюкало море,Как будто твое утолилося горе,Как будто бы звезды тебя победили {**}.{* Тютчев начал бы прямо: «Море ночное».** Фет, «Вечерние огни», вып. 1, стр. 30.}
Кроме главного лирического содержания — любви и природы — наш поэт вдохновляется иногда и нравственно-философскими идеями. Такие темы вообще опасны для поэзии, ибо с ними легко попасть на «мертвящую сушу» отвлеченной дидактики. Но что эта опасность может быть избегнута, свидетельствует следующий прекрасный сонет:
Когда от хмелю преступленийИ рад влачить в грязи злой генийВ тени таинственного храмаУчусь сквозь волны фимиамаСловам наставников внимать:Вверяясь думе благородной,Могучим вздохом их дышать {*}.{* Там же, вып. I, стр. 73.}
Стихотворения Полонского написаны не «от вдохновения», а «от разума». А одним разумом так же невозможно создать настоящее стихотворение, как и родить настоящего ребенка, это уже давно замечено философами. Поэту, как таковому, принадлежит только то, что проистекает из его вдохновения.Вот, например, образчик не-настоящего стихотворения: «Завет», где автор обращается к кому-то с такими указаниями: «усовершенствуй то, что есть», «люби науку», «за веком не спеша следи», «усовершенствуй свой язык» и т. п. Все это очень хорошо, но, очевидно, для таких советов требуется только благоразумие, а отнюдь не вдохновение, а потому нет никакой причины давать им внешнюю видимость поэтической формы при полном отсутствии внутреннего поэтического содержания. Существует, правда, в старых хрестоматиях отдел дидактической поэзии, на которую когда-то была даже мода, но ведь мода была и на кринолины.Напрасно также написано стихотворение «Неотвязная». Если и существуют в природе изверги, способные довести несчастную женщину до такого умоисступления, то ведь их стихами не усовестишь.

Источник:Соловьев В. С. Смысл любви: Избранные произведения. М.: Современник, 1991. — 525 с. С.85-110.

ISBN 5-270-01370-3

██ ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ (1853-1900). ██ Русский философ, писатель, религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист, литературный критик.

Источник: https://anchiktigra.livejournal.com/1983787.html

Scicenter1
Добавить комментарий